79435 (640349), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Истинное значение исторических лиц проверяется все тою же “мыслью народной”. “Умные” предначертания Сперанского отвергаются, ибо они неприложимы к народной жизни и чужды ее интересам.

“Чистота нравственного чувства”, которая составляет этический пафос “Войны и мира”, утверждает истинность русского народного представления о величии: “Для нас нет величия там, где нет простоты, добра и правды”.

Наполеон подвергается уничтожающему разоблачению, потому что он избрал для себя преступную роль “палача народов. Кутузов возвеличивается как полководец, умеющий подчинять все свои мысли и действия народному чувству.

Народ протестует против захватнических войн Наполеона и благословляет освободительную борьбу, в которой народ отстаивает свое право на независимость.

Такое отношение к войне усваивают и нерассуждающий рыцарь войны Николай Ростов, и ее строгий аналитик Андрей Болконский, и философ Пьер Безухов.

Эпическое начало в романе “Война и мир” невидимыми нитями связывает в единое композиционное целое картины войны и мира. Точно так же, как “война” означает не одни военные действия враждующих армий, но и воинственную враждебность людей, в мирной жизни разделенных социальными и нравственными барьерами, понятие “мир” фигурирует и раскрывается в эпопее в своих самых разнообразных значениях. Мир — это жизнь народа, не находящегося в состоянии войны. Мир — это крестьянский сход, затеявший бунт в Богучарове. Мир — это будничные интересы, которые в отличие от бранной жизни так мешают Николаю Ростову быть “прекрасным человеком” и так досаждают ему, когда он приезжает в отпуск и ничего не понимает в этом “дурацком мире”. Мир — это весь народ, без различия сословий, одушевленный единым чувством боли за поруганное отечество. Мир — это ближайшее окружение, которое человек всегда носит с собой, где бы он ни находился, на войне или в мирной жизни, вроде особенного “мира” Тушина. Но мир — это и весь свет вселенная, о нем говорит Пьер, доказывая князю Андрею существование “царства правды”. Мир—это братство людей независимо от национальных и классовых различий, здравицу которому провозглашает Николай Ростов при встрече с австрийцем. Мир и война идут рядом, переплетаются, взаимопроникают и обусловливают друг друга.

Для исторического повествования Толстого одинаково важны и война, и мир, и грандиозные сражения, и такие бытовые картины, как именинный обед, ряженые, святочное катание. Охота Николая Ростова рассказана более подробно чем атака павлоградских гусар под Островной, в которой он участвует. Пожалуй, из всех двадцати сражений, изображенных в романе, лишь Бородинское показано столь же детально, как эта охота. И величественное сражение и охота одинаково раскрывают исторические и национальные черты русского характера.

В общей концепции романа мир отрицает войну. Ужас смерти сотен людей на плотине Аугеста, во время отступления русской армии после Аустерлица, потрясает тем более, что Толстой сравнивает этот ужас с видом той же плотины в другое время — когда здесь “столько лет мирно сиживал в колпаке старичок-мельник с удочками, в то время как внук его, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу”, и “столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и уезжали по той же плотине, запыленные мукой, с белыми возами”. Страшный итог Бородинского сражения рисуется в следующей картине: “Несколько десятков тысяч человек лежало мертвыми в разных положениях и мундирах на полях и лугах... на которых сотни лет одновременно сбирали урожаи и пасли скот крестьяне дёревень Бородина, Горок, Шевардина и Семеновского”. Весь ужас необходимости убийства на войне становится ясен Николаю Ростову, когда он видит “самое простое комнатное лицо” врага, “с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами”.

Мировые события и крупные явления общественной жизни наблюдает в “Войне и мире” как бы случайный свидетель, обыкновенный смертный, и эта простая, естественная, непредвзятая точка зрения обеспечивает нужный автору “человеческий” взгляд. Представляя события с человеческой, нравственной стороны, писатель проникал и в их подлинную историческую сущность.

Само изображение правды войны — в “крови, страданиях, смерти”, которое Толстой провозгласил своим художественным принципом еще в Севастопольских рассказах, исходит из народной точки зрения на сущность войны. Правителям народов: Наполеону и Александру, равно как и всему высшему обществу, мало дела до этих страданий. Они либо не видят в этих страданиях ничего ненормального, как Наполеон, либо с брезгливо-болезненной миной отворачиваются от них, как Александр от раненого солдата.

Рассказать правду о войне, замечает сам Толстой в “Войне и мире”, очень трудно. Его новаторство связано не только с тем, что он показал человека на войне (это же сделал в европейской литературе Стендаль, чей опыт Толстой, несомненно, учитывал), но главным образом с тем, что, развенчав ложную, он первый открыл подлинную героику войны, представил войну как будничное дело и одновременно как испытание всех душевных сил человека в момент их наивысшего напряжения. И неизбежно случилось так, что носителями подлинного героизма явились простые, скромные люди, такие, как капитан Тушин или Тимохин, забытые историей генералы Дохтуров и Коновницын, никогда не говоривший о своих подвигах Кутузов, Именно они влияют на исход исторических событий. Сила приказания: “Круши, Медведев!” —не слабеет оттого, что Тушин “пропищал” его, как не тускнеет вся его героическая фигура от несколько комической внешности. Возвышенные слова, обращенные всегда таким простым и как будто будничным Кутузовым к Багратиону: “Благословляю тебя на великий подвиг”,— противостоят лживой мишуре высокопарных фраз Наполеона.

В статье “Несколько слов по поводу книги “Война и мир” Толстой заявил, что для художника, взявшегося описывать исторические события, нет и не может быть героев, а должны быть люди. С этой человеческой меркой подойдя к деятелям1812 года, он развенчивает Наполеона и прославляет Кутузова.

Наполеон — единственный образ в эпопее, обрисованный прямо сатирически, с использованием сатирических художественных средств. Ядовитая ирония, открытое возмущение автора не щадят ни Анну Павловну Шерер и посетителей ее салона, ни семейства Курагиных, Друбецких и Бергов (вспомним “любовное” объяснение Бориса Друбецкого с Жюли Карагиной или званый вечер Бергов), ни Александра I, но сатирический гротеск вступает в свои права лишь в тех сценах, где появляется Наполеон с его не знающим границ самообожанием, дерзостью преступлений и лжи (эпизод с Лаврушкой, с награждением орденом Почетного легиона солдата Лазарева, сцена с портретом сына, утренний туалет перед Бородинским сражением и, наконец, тщетное ожидание депутации “бояр” в день вступления в Москву).

Свое эстетическое кредо в период создания “Войны и мира” Толстой определил следующим образом: “Цель художника не в том, чтобы неоспоримо разрешить вопрос, а в том, чтобы заставить любить жизнь в бесчисленных, никогда неистощимых всех ее проявлениях. Ежели бы мне сказали, что я могу написать роман, которым я неоспоримо установлю кажущееся мне верным воззрение на все социальные вопросы, я бы не посвятил и двух часов труда на такой роман, но ежели бы мне сказали, что то, что я напишу, будут читать теперешние дети лет через 20 и будут над ним плакать и смеяться и полюблять жизнь, я бы посвятил ему всю свою жизнь и все свои силы”⁰.

“Любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях” — в этом основа оптимистической философии “Войны и мира”. Сила жизни, ее способность к вечному изменению и развитию утверждаются как единственно непреходящая и бесспорная ценность. Эта высшая с точки зрения творца “Войны и мира” ценность определяет историческую деятельность народа и судьбу тех представителей привилегированных классов, которые соприкасаются, “сопрягаются” с народным миром.

Способность человека изменяться таит в себе потенциальную возможность нравственного роста; умение не замыкаться в узких рамках бытия открывает пути к народу, миру. Мудрый жизнеутверждающий пафос книги и вся ее поэтика основаны на знании этой диалектики.

Персонажи “Войны и мира” делятся не на положительных и отрицательных, даже не на хороших и дурных, но на изменяющихся и застывших. Придворная и светская среда критикуется в романе прежде всего потому, что люди этой среды живут “призраками, отражениями жизни” и потому неизменны.

Всегда и всем одинаково улыбается Элен. При первом появлении Элен ее “неизменная улыбка” упомянута трижды. Князь Василий Курагин, как и Элен, способен лишь на “одинаковое волнение” ленивого актера, то есть всегда безжизнен. “Маленькой княгине” Болконской не прощается ее вполне невинное кокетство только потому, что и с хозяйкой гостиной, и с генералом, и со своим мужем, и с его другом Пьером она разговаривает одинаковым капризно-игривым тоном, и князь Андрей раз пять слышит от нее “точно ту же фразу о графине Зубовой”. Старшая княжна, не любящая Пьера, смотрит на него “тускло и неподвижно”, не изменяя выражения глаз. Даже и тогда, когда она взволнована (разговором о наследстве), глаза у нее остаются те же, старательно подмечает автор, и этой внешней детали довольно для того, чтобы судить о духовной скудости ее натуры.

Берг всегда говорит очень точно, спокойно и учтиво, не расходуя при этом никаких духовных сил, и всегда о том, что касается его одного Та же безжизненность открывается в государственном преобразователе и внешне поразительно активном деятеле Сперанском, когда князь Андрей замечает его холодный, зеркальный, отстраняющий взгляд, видит ничего не значащую улыбку и слышит металлический, отчетливый смех. В другом случае “оживлению жизни” противостоит безжизненный взгляд царского министра Аракчеева и такой же взгляд наполеоновского маршала Даву. Сам великий полководец, Наполеон, всегда доволен собой. Как и у Сперанского, у него “холодное, самоуверенное лицо”, “резкий, точный голос, договаривающий каждую букву”.

Раскрывая не только характерные признаки типа, но и мимолетные движения человеческой души. Толстой иногда вдруг оживляет эти зеркальные глаза, эти металлические, отчетливые фигуры, и тогда князь Василий перестает быть самим собой, ужас смерти овладевает им, и он рыдает при кончине старого графа Безухова; маленькая княгиня испытывает искренний и неподдельный страх, предчувствуя свои тяжкие роды; маршал Даву на мгновение забывает свою жестокую обязанность и способен увидеть в арестованном Пьере Безухове человека, брата; всегда самоуверенный Наполеон в день Бородинского боя испытывает смятение и беспокойное чувство бессилия. Толстой убежден, что “люди, как реки”, что в каждом человеке заложены все возможности, способность любого развития. Она мелькает и перед застывшими, самодовольными людьми при мысли о смерти или при виде смертельной опасности, однако у этих людей “возможность” не превращается в “действительность”. Они не способны сойти с “привычной дорожки”; они так и уходят из романа духовно опустошенными, порочными, преступными.

Внешняя неизменность, статичность оказываются вернейшим признаком внутренней холодности и черствости, духовной инертности, безразличия к жизни общей, выходящей за узкий круг личных и сословных интересов. Все эти холодные и лживые люди не способны осознать опасность и трудное положение, в каком находится русский народ, переживающий нашествие Наполеона, проникнуться “мыслью народной”. Воодушевиться они могут лишь фальшивой игрой в патриотизм, как Анна Павловна Шерер или Жюли Карагина; шифоньеркой, удачно приобретенной в тот момент, когда отечество переживает грозное время,— как Берг; мыслью о близости к высшей власти или ожиданием наград и передвижений по служебной лестнице,— как Борис Друбецкой накануне Бородинского сражения.

Их призрачная жизнь не только ничтожна, но и мертва. Она тускнеет и рассыпается от соприкосновения с настоящими чувствами и мыслями. Даже неглубокое, но естественное чувство влечения Пьера Безухова к Элен, рассказывает Толстой, подавило собою все и парило над искусственным лепетом гостиной, где “шутки были невеселы, новости не интересны, оживление — очевидно поддельно”.

Но ярче всего ничтожность показных и величие истинных чувств раскрываются в тот момент, когда грозная опасность нависает над всей Россией.

Любимые герои Толстого в испытаниях 1812 года соответствуют общему волнению исторического моря и потому постигают смысл жизни и обретают счастье. В книге Толстого подвиг и счастье идут рядом. Перед 1812 годом Пьер как будто предчувствует это. Его охватывает радость ожидания “чего-то ужасного” (для поэтики Толстого характерно это соединение противоположных начал — так реализуется в искусстве диалектика бытия). Пройдя через катастрофы, “долженствующие изменить всю его жизнь”, Пьер убедится, что предчувствие не обмануло его, и выскажет как твердое убеждение одну из заветных мыслей всей книги: “Мы думаем, что как нас выкинет из привычной дорожки, все пропало, а тут только начинается новое, хорошее”. Способность вырываться из привычных условий жизни, разрушать рамки устоявшегося бытия — ради того, чтобы приобщиться к новому, народному,— главная, исходная ситуация романа. “Война и мир” —книга о великом обновлении жизни, вызванном грозными историческими событиями. Эпитет “новый” главенствует в рассказе о душевных переживаниях основных героев.

Может показаться, что народное мироощущение представлялось Толстому неизменным в его эпическом содержании и что люди из народа даны вне их душевного развития. В действительности это не так. У характеров эпических, таких, как Кутузов или Каратаев, способность к изменению просто иначе воплощается. Она выглядит как естественное умение всегда соответствовать стихийному ходу исторических событий, развиваться параллельно ходу всей жизни. То, что ищущим героям Толстого дается ценой душевной борьбы, нравственных исканий и страданий, людям эпического склада присуще изначально. Именно поэтому они, люди простые, и оказываются способными “творить историю”.

Закончив в 1869 году печатание “Войны и мира”. Толстой не возвратился к замыслу “Декабристов”, который привел его к созданию романа-эпопеи об Отечественной войне 1812 года. Творческое воображение художника волновали другие исторические темы. Постепенно творческие интересы сосредоточиваются на времени Петра I. Но в 1870 году работа над романом была едва начата.

Социально-философские, этические, эстетические искания, вообще характеризующие творческий путь Толстого, достигают мучительного напряжения в 70-е годы — период, непосредственно предшествующий перелому в мировоззрении и творчестве художника. Ощущение творческого перепутья, овладевшее Толстым в 1870 году, определило характер всей его деятельности на целое десятилетие.

В 70-е годы Толстому становится вполне ясен переломный характер современной ему эпохи. Сознание того, что “все переворотилось и только укладывается”, причем неизвестно, как уложится, что это самый важный вопрос для всякого человека думающего и чувствующего, владеет им неотступно.

“Переворотился” вековой крепостной строй, начал “укладываться” новый, капиталистический порядок вещей, но именно в России ему не суждено было уложиться надолго.

Перед, самим писателем и его положительным героем с трагической остротой встает проблема выбора пути; поиски смысла жизни привадят к пересмотру прежних решений. Одновременно с очевидностью раскрываются неисчислимые бедствия, принесенные новым временем трудовому народу и прежде всего русскому мужику, судьба которого особенно волновала Толстого.

Спокойствие творческого труда, характерное для предшествующих семи лет, отданных “Войне и миру”, сменяется непрерывно оттесняющими друг друга страстными увлечениями то народной школой, то историческими романами из разных эпох, то романом о современной жизни — “Анной Карениной”, то планами религиозно-философских сочинений.

Открывая вновь свою яснополянскую школу и содействуя организации школ по всей округе, Толстой мечтал “спасти тех тонущих там Пушкиных, Остроградских, Филаретов, Ломоносовых”, которые “кишат в каждой школе”⁰. Он был переполнен безграничной любовью к “маленьким мужичкам”, как именовал он крестьянских детей. Плодом этой любви и явилась “Азбука”, над которой писатель трудился с огромным упорством в 1871—1872 годах и затем в 1875 году, когда, откладывая работу над “Анной Карениной”, составлял “Новую азбуку” и переделывал “Книги для чтения”.

Характеристики

Список файлов сочинения