76916-1 (639944), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

«Шинель» началась с канцелярского анекдота, а выросла в трагедию «маленького человека». Как вспоминает близкий знакомый Гоголя, литератор П.Анненков, Гоголь однажды услышал анекдот об одном бедном чиновнике, страстном охотнике, который с помощью строжайшей экономии и дополнительных заработков копил деньги и, наконец, приобрел за двести рублей предмет своих многолетних мечтаний – великолепное лепажевское ружье. Эту драгоценность он положил на нос лодки и пустился охотиться за дичью по Финскому заливу. Незаметно для него ружье было стянуто в воду густым тростником. Обнаружив пропажу, чиновник пришел в отчаяние и, вернувшись домой, слег в горячке. Узнав о происшествии, товарищи его собрали деньги по подписке и купили новое ружье – только так он был возвращен к жизни. Гоголь выслушал анекдот, задумчиво опустив голову. Был дан толчок для замысла, который разросся до художественных обобщений огромного масштаба. Известны слова: «все мы вышли из гоголевской «Шинели» - речь идет обо всем последующем развитии русской литературы. Слова эти приписывают Ф.М. Достоевскому, хотя их так и не нашли в архивах писателя. Сейчас исследователи склоняются к тому, что известную фразу произнес И.С.Тургенев. У Достоевского есть другая мысль, высказанная в 1861 году – о том, что Гоголь «из пропавшей у чиновника шинели сделал нам ужасную трагедию». В чем же смысл, в чем «ужас» этой трагедии? Со времен издания повести и по сей день делаются разнообразные попытки ответить на этот вопрос. Но глубина гоголевского шедевра остается неисчерпаемой. Попробуем и мы заглянуть в нее.

В последнее время ученые-литературоведы очень пристальное внимание уделяют имени главного героя. Автор, однако, поначалу имени не называет. Он не называет, «во избежание обид», и имя департамента, в котором служил бедный титулярный советник, объявляет только, что «в одном департаменте служил один чиновник». Эта фраза сразу же указывает на типическое обобщение образа главного персонажа и места его службы, и в то же время на некую их безликость. Затем следует описание внешности маленького чиновника – весьма заурядной, какой-то даже размытой (несколько рыжеват, несколько рябоват, несколько лысоват и подслеповат). Затем называется его фамилия – Башмачкин. (литературовед К.Мочульский, видный представитель русского зарубежья, обратил внимание на то, что эта фамилия происходит от названия вещи – и вещь, шинель, подчинит себе потом сознание и жизнь героя.) Только вслед за этим рассказывается забавная история выбора имени: бедной матушке героя предлагаются почему-то самые экзотические имена из святцев – такие, как Мокий, Соссий, Хоздадат, Варохасий, Павсикахий и т.д. Надо сказать, что писатель в данном случае совершенно не озабочен соблюдением реалий: все перечисленные имена святых действительно существуют, но поминаются под самыми разными числами и месяцами, как правило, и близко не стоящими к дате 22 марта («против ночи на 23 марта»), когда родился младенец. Между тем, на Руси имя новорожденного было принято выбирать из имен святых, поминаемых в самый день рождения или в ближайшие дни. Очевидно, автор в этом случае интересовался отнюдь не фактографической достоверностью. Ему было важно подчеркнуть, что явившемуся в этот мир маленькому человечку с самого начала не везло – ему и имени-то своего не могли подыскать, и матушка, отчаявшись, дала ему имя отца – так и получился Акакий Акакиевич. «Ребенка окрестили, причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто предчувствовал, что будет титулярный советник».

Имя было дано по вынужденной необходимости, должность получена по необходимости, и вся жизнь строилась по необходимому регламенту в том петербургском чиновничьем мире, где имя и связанная с ним неповторимая личность человека не имеют никакого значения: чин прикрывает отсутствие лица, уникальная индивидуальность стирается под влиянием обезличивающей стихии. Не случайно Акакия Акакиевича в упор не видели сослуживцы, а сторожа даже не глядели на него, как будто через приемную пролетала большая муха. Интересно, что Акакий Акакиевич обычно изъяснялся служебными частями речи – предлогами, частицами, а чаще всего – местоимениями (словами, замещающими имя), например: «Этаково-то дело этакое, - вышло того…» или: «Так этак-то! Вот какое уж точно, никак неожиданное того!» Безликость существования лишает имени чувства героя, окружающие его явления и предметы. Между прочим, и ветхую шинелишку Акакия Акакиевича с куцым воротником чиновники в насмешку лишили имени и назвали капотом.

Впрочем, не только «ветошки» вроде Акакия Акакиевича и его старенькой шинели, но и «тузы», находящиеся на самом верху табели о рангах, подвержены воздействию общей обезличивающей стихии. У портного Петровича, к которому пришел Акакий Акакиевич по поводу своей вконец изношенной шинели, была табакерка, а на крышке табакерки изображен генерал «с заклеенным бумажкой лицом» (важен чин, а лицо не имеет значения). Эта картинка – символический прообраз того «значительного лица», которое в конце повести до того устрашит маленького чиновника, что тот не выдержит потрясения и отправится на тот свет. Но вот оказывается, что находясь на противоположных концах служебной бюрократической лестницы, персонажи-антиподы обнаруживают неожиданное сходство: если Акакий Акакиевич, не смея и слово молвить, выражался местоимениями из-за своей забитости и робости, то «значительное лицо», «если только ему случалось быть в обществе, где были люди хоть одним чином ниже его, …был просто хоть из рук вон: молчал, или произносил какие-то односложные звуки, и все потому, что боялся, не будет ли фамильярно и не уронит ли он этим своего значения». Как поясняет автор, прежде он был в душе добрый человек, хорош товарищами, услужлив, но «генеральский чин совершенно сбил его с толку» – он стал обезличен, бесцветен и «приобрел титул скучнейшего человека». Таким образом, он явился такой же жертвой бюрократической обезличивающей системы, как и Акакий Акакиевич. Чтобы вызвать надлежащий трепет в посетителях, «значительное лицо» изъяснялся… одними местоимениями: «Знаете ли вы, кому вы это говорите? Понимаете ли вы, кто стоит перед вами? Понимаете ли вы это?» Наверняка, сам он не мог бы дать вразумительного ответа на свои грозные вопросы: человеческое лицо в нем было заклеено… чином. Для него и имени-то у автора не нашлось. А у его бедного просителя имя, хоть вроде и случайное, но все-таки было. И это имя привлекает пристальное внимание современных исследователей.

Акакий в переводе с греческого значит «невинный», «незлобивый». О.Г. Дилакторская, изучавшая фантастическое начало в «Петербургских повестях» Гоголя, пишет: «Это имя значимо, символично. Герой не просто кроткий, незлобивый, а кроткий и незлобивый в квадрате». Голландский исследователь Ф.Дриссен еще в 1955 году высказал предположение, что небесным покровителем героя является подвижник шестого века Акакий Синайский, а в 1966 году немецкий славист Зееман уточнил, что житие этого святого Гоголь мог найти в «Лествице» Иоанна Синайского (Лествичника) – своей настольной книге, посвященной постепенному духовному восхождению человека в небесные обители. К этому же источнику восходят и повествования о святом Акакии в Четьях Минеях свт. Димитрия Ростовского, «Прологе» и других житийных сборниках, также известных писателю. Святой Акакий прославился сугубым подвигом послушания, который совершал, будучи келейником у одного старца с весьма жестоким и своенравным характером. Старец мучил его ругательствами и побоями. Потом Акакий умер. И когда другой, благочестивый старец, не доверяя слухам о его ранней кончине, спросил у гробницы: «Брат Акакий, умер ли ты?», послышался ответ: «Отче, как можно умереть делателю послушания?»

Гоголевский герой действительно чем-то напоминал своего небесного покровителя: был кроток и безответен, безропотно сносил насмешки и злые шутки молодых чиновников. Однако он не был святым: его безответность была вынужденной, а не осознанно свободной, что характерно для христианских подвижников, а его послушание доходило до автоматизма. Весьма выразителен следующий эпизод. Желая вознаградить Акакия Акакиевича за долгую службу, ему поручили не обыкновенное переписывание, а нечто более сложное: изменить заглавный титул, поставить другое лицо в глаголах. Это «творческое» задание так его измучило и испугало, что он от него отказался и вернулся к прежнему бездумному переписыванию. Автоматическое свое занятие он исполнял ревностно, с любовью – «некоторые буквы были у него фавориты». Акакий Акакиевич был делателем буквы, а не духа. А после смерти, в отличие от своего святого покровителя, он стал делателем бунта, а не послушания. Бунт же произошел от страсти, а страсть – настоящая страсть! – возникла в бедном маленьком чиновнике… к новой шинели.

Гоголь призывает нас и сострадать своему герою, и в то же время всматриваться в его духовную проблему. Да, шинель действительно была насущной вещью для него: автор мастерски описывает петербургский промозглый ветер, который дует одновременно со всех сторон. Проходит полгода с начала пошива новой шинели, а лютая зима, кажется, и не думает кончаться – писателю важно показать, что в Петербурге, северной столице, царит «вечная зима», что холод пронизывает и духовную атмосферу города: тоскливо, зябко, одиноко в ней душе человека. Сослуживцы Акакия Акакиевича порой развлекались тем, что сыпали ему на стол бумажки, с канцелярским остроумием называя их снегом. Он терпел, и только когда злые шутки могли повредить делу, когда его толкали под руку, с какой-то особой интонацией произносил: «Оставьте меня! Зачем вы меня обижаете?» Лишь один из них услышал в этих проникновенных словах другие: «я брат твой», и эти слова перевернули его сердце и жизнь.

Таким образом, новая шинель нужна была Акакию Акакиевичу не только для того, чтобы прикрыть бренное тело, но еще более для того, чтобы почувствовать себя человеком, осознать себя равным среди других людей. И его существование действительно заметили, наконец, благодаря шинели (по одежке встречают!) и осчастливили, включив в свое сообщество, но как же мало это сообщество напоминало человеческое братство! Пошумели вокруг обновки, уговорили ее обмыть, заманили, напоили и… забыли за картами и пустой болтовней. К двенадцати часам ночи новая шинель валялась на полу, и бедный Акакий Акакиевич, снова одинокий и робкий, отправился в холод и мрак навстречу беде: бандиты отняли у него новую шинель, а будочник, этот страж порядка, проявил полное безразличие к происшедшему и полное нежелание вмешиваться. В так называемом «полицейском государстве» граждане беззащитны, брошены на произвол судьбы – увы, традиции эти проявляются по сей день …

Гоголь с большой духовной проницательностью показывает, что разного рода опасности и соблазны подстерегали Акакия Акакиевича с момента его призрачного «триумфа» (в связи с появлением новой шинели) на каждом шагу: чуть только воспрял он духом, чуть только поднял голову и посмотрел по сторонам с торжеством – и уже взгляд упал на витрину, где была выставлена картинка с игривым сюжетом, и уже выпил лишнего, и уже на обратном пути «побежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою, которая, как молния, прошла мимо и у которой всякая часть была исполнена необыкновенного движения». Впрочем, опомнившись, он подивился своей «неизвестно откуда взявшейся прыти».

Между прочим, подобным же образом ведет себя в финале повести «значительное лицо»: проведя приятный вечер у знакомого, выпив, как и Акакий Акакиевич, два стакана шампанского, он почувствовал «расположение к разным экстренностям» и, уютно закутавшись в дорогую шинель, повелел кучеру везти себя не домой, а к немке Каролине Ивановне, которая была ничуть не моложе и не лучше его жены. Тот, кто недавно кричал бедному Акакию Акакиевичу: «Понимаете ли вы, кто стоит перед вами?» - и перечислял все промежуточные инстанции, которые следовало пройти, чтобы добраться до высшей ступени бюрократической лестницы, на которой он утвердился, - этот самый человек на лествице духовной, пожалуй, еще и не стоял, а если и стоял, то наверняка пониже запуганного им маленького чиновника. Они – антиподы по социальному статусу и собратья по человеческим немощам. И потому автор, жалея бедного Акакия Акакиевича, с неменьшей духовной жалостью говорит и о «бедном значительном лице». Сорванная с его плеч призраком Акакия Акакиевича генеральская шинель обнажила обыкновенную слабость и обыкновенный страх. На «значительном лице» не было лица, когда он прибыл домой. И если с тех пор он приподнялся над своей прежней человеческой ничтожностью, то потому только, что стал реже выкрикивать свои грозные фразы и лучше выслушивать людей.

И, наконец, последнее. Нам важно понять, как смотрит писатель на фантастическое окончание истории маленького чиновника, который, словно в отместку за свою неприметно прожитую жизнь, заставил после своей смерти весь Петербург с ужасом говорить о себе как о грозном призраке-похитителе чиновничьих шинелей.

Тайна посмертной участи героя связана с тайной его рождения. Литературовед В.Е.Ветловская, наиболее подробно и глубоко изучавшая житийные источники гоголевской «Шинели», обращает внимание на то, что на 22 марта приходится память святого мученика Василия, с которого во времена Юлиана Отступника медленно, с методической жестокостью сдирали кожу за то, что он остался верным Небесному Царю и обличил предательство царя земного.

Характеристики

Список файлов сочинения