74121-1 (639735)
Текст из файла
Мучитель наш Чехов
Олеся Николаева
Кажется, А.П. Чехова, как и его героев, всегда принимали за кого-то другого. Что-то есть знаменательное в том, что его так полюбила и безоговорочно приняла именно как своего идейного "выразителя" и наставника и русская интеллигенция (в федотовском ее понимании – то есть, "беспочвенная" и "идейная"), и советская: Чехов оказывался идеологически, а главное – ментально близким, этаким "обличителем мещанской пошлости и буржуазного мира". Для советских интеллигентов – писателей, режиссеров, актеров и даже политических и общественных деятелей – стало обычным признаваться в любви к чеховскому герою: в нем видели воплощение человеческого достоинства, едва ли не идеал для подражания. "Скажите, – спрашивали интервьюеры, – а кто для вас является эталоном человека?" "Конечно, это прежде всего – чеховский интеллигент", – отвечали вопрошаемые (Юрий Левитанский, Булат Окуджава, Михаил Козаков, Борис Ельцин, Борис Немцов, бывший министр иностранных дел Андрей Козырев и др., и др., и др...).
Любопытно также, что на знаменитом процессе Синявского и Даниэля одним из главных пунктов обвинения против первого из них было то, что "он посмел поднять руку на нашего Чехова". Да! В одном из рассказов Андрея Синявского (кажется, он так и называется "Графоман") бездарный писатель, обиженный на судьбу, грозит портрету Чехова, восклицая: "Взять бы Чехова за его чахоточную бороденку!" Часть общественности, настроенной против обвиняемого, была шокирована и оскорблена: вот как он хочет обойтись с нашим Чеховым!
Однако вернемся к "идеальному" чеховскому интеллигенту. Кого же именно все-таки при этом имели в виду его поклонники? Ну не хрестоматийного же пошляка Ионыча, не Беликова же, этого "человека в футляре", не Чимшу-Гималайского же, любителя крыжовника, не Гурова же из "Дамы с собачкой", не Громова или Рагина из "Палаты №6", и, наверное, не безвольного тюфяка доктора Дымова из "Попрыгуньи"? Но может быть, это Коврин из "Черного монаха"? Может, "вечный студент" – "облезлый барин" Петя Трофимов из "Вишневого сада" или туберкулезник Саша из "Невесты", с их обличительным пафосом и возвышенными мечтами о будущем человечества? А может, Треплев или Тригорин? Или Никитин, учитель словесности?
Но нет: оказывается, имеется в виду не кто-то из них конкретно – при ближайшем рассмотрении каждый из них по отдельности как-то "не тянет" на эталон, и Чехов при соответствующем прочтении дает основание говорить о некоей духовной недоброкачественности каждого из них. А подразумевается, по видимому, некий чеховский интеллигент вообще - обобщенный, что ли, чеховский герой, собранный с художественного мира по нитке и при этом вырванный из собственного контекста: интеллигентный, вежливый, ироничный, "выдавливающий из себя раба", "свободный, как ветер".
Однако в чем же причины такой аберрации? Или вовсе никакого "qui pro quo" здесь и нет: Чехов, действительно, конгениален ментальности русского (советского) интеллигента, предоставляя пространство для всякого рода психологических "проекций" и личных "объективаций", и тогда каждый читатель при желании видит в нем что-то свое, глубоко индивидуальное?
Действительно, уже в самой амбивалентности его персонажей есть нечто, позволяющее отыскать здесь каждому сверчку свой шесток, объять собой любую пустоту, вписать в свой контекст любое "ничто", вместить любой интерпретаторский вариант. Возможно, именно в этом и весь секрет: Чехов и близок-то именно этой "неоднозначностью", отсутствием твердых и определенных контуров, двусмысленностью утверждений, двойной подкладкой образов, а также и некоей брезгливостью ко всем "окончательным" вопросам "русских мальчиков" со всем их пафосом. Его текст полон лазеек, в его крепость можно проникнуть и безо всякой осады - любым из открытых взору потайных ходов; короче говоря – он дает полную свободу "мнений". Но главное - интеллигентскому сознанию близок он своей гибкой и артистичной уклончивостью от ответов на вопрос "Како веруеши?", этим своим собственным, типично интеллигентским, "человеческим, слишком человеческим" "Символом веры", этой своей тотально секулярной религиозностью, вовсе и не подразумевающей связи с Личным Богом, ни к чему не обязывающей человека в отношении своего Творца, не признающей над собой Его Промысла, действующего в мире, и при этом предлагающей человечеству проект некоего неопределенного счастливого будущего, которое должны построить избранные - образованная часть общества, интеллигенция, те, кто будут "работать и работать", "учиться и учиться".
"Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать... Будьте свободны, как ветер... Я предчувствую счастье, я уже вижу его... И если мы не увидим, не узнаем его, то что за беда? Его увидят другие! Я свободный человек. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах... Дойду, или укажу другим путь, как дойти... Здравствуй, новая жизнь!" Это Петя Трофимов.
"Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной... Давайте помечтаем... например, о той жизни, какая будет после нас, лет через двести, триста... Через двести, триста, наконец, тысячу лет, – дело не в сроке, – настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее – и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье... Мы должны только работать и работать, а счастье это удел наших далеких потомков... А пройдет еще немного времени, каких-нибудь двести, триста лет, и на нашу теперешнюю жизнь также будут смотреть и со страхом, и с насмешкой... О, наверное, какая это будет жизнь, какая жизнь!.. И придет время, когда все изменится... народятся люди, которые будут лучше вас". Это уже Вершинин из "Трех сестер".
"Если бы вы поехали учиться! Только просвещенные и святые люди интересны, только они и нужны. Ведь чем больше будет таких людей, тем скорее настанет царствие божие на земле... И будут тогда здесь громадные, великолепнейшие дома, чудесные сады, фонтаны необыкновенные, замечательные люди... Главное - перевернуть жизнь, а все остальное неважно". А это – Саша из "Невесты".
Об этом грядущем счастье всего человечества – причем в сходных словах – пишет и сам Чехов в письме С.П. Дягилеву: "Теперешняя культура – это начало работы великого будущего, работы, которая будет продолжаться, быть может, ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ ЛЕТ для того, чтобы человечество познало истину настоящего Бога - т.е. не угадывало бы, не искало бы в Достоевском, а познало ясно, как познало, что дважды два есть четыре".
Вера в грядущее счастье всего человечества, "которого мы сами уже не увидим", дополняется у Чехова верой в "нечто": в столь же расплывчатое безличное "бессмертие души", о котором спорят герои "Палаты номер 6", и представляет собой полный катехизис русского (советского) интеллигента.
Итак, Бог есть, но это, безусловно, не библейский Бог, не Бог Авраама, Исаака, Иакова, а Бог философов, Бог какого-нибудь Гегеля или Канта, это - "мировой разум", "мировой дух", "абсолютная идея" с непременным "нравственным императивом"... Словом, это – нечто: "что-то есть там, что-то есть". И человечество обречено выкарабкиваться само – трудом и страданием: работать и работать, чтобы через триста, четыреста или даже тысячу, а то и десятки тысяч лет построить своими руками мировую гармонию, которую сами строители уже и не увидят. Они могут лишь тешить себя мыслью о высоте своей задачи и отгонять метафизическую тьму небытия, прекраснодушествуя на тему о некоем бесформенном и, по сути, бессмысленном бессмертии.
При этом у Чехова это "кредо" каждый раз "снимается" тем, что его изрекают неудачники и, по сути, приживальщики: "облезлый барин" и недоучка Петя Трофимов; туберкулезник Саша, показавшийся, в конце концов, "провинциальным и серым" даже замороченной им и увезенной из-под венца ("учиться") Наде; Вершинин, терпящий жизненный крах... Все эти велеречиво изреченные мечтания вправлены в такой контекст, который позволяет читать их, при желании, и в ироническом ключе, создавая лабиринт обычной чеховской двусмысленности, и подозревать автора едва ли не в откровенном мистифицировании читателя.
"Вершинин. ...Мне ужасно хочется философствовать, такое у меня теперь настроение... Так я говорю: какая это будет жизнь!.. Придет время, когда все изменится..., народятся люди, которые будут лучше вас...
Маша. Трам-там-там...
Вершинин. Трам-там...
Маша. Тра-ра-ра?
Вершинин. Тра-та-та."
Впрочем, эта сцена перекликается и с воспоминаниями о Чехове Д.С. Мережковского в статье "Асфодели и ромашки":
"Я был молод; мне все хотелось поскорее разрешить вопросы о смысле бытия, о Боге, о вечности. И я предлагал их Чехову как учителю жизни. А он сводил на анекдоты да на шутки.
Говорю ему, бывало, о "слезинке замученного ребенка", которой нельзя простить, а он вдруг обернется ко мне, посмотрит на меня своими ясными, не насмешливыми, но немного холодными, "докторскими" глазами и промолвит:
– А, кстати, голубчик, что я вам хотел сказать: как будете в Москве, ступайте-ка к Тестову, закажите селянку - превосходно готовят, – да не забудьте, что к ней большая водка нужна".
А пропо вспоминается эпизод из "Дамы с собачкой":
"И уже томило сильное желание поделиться с кем-нибудь своими воспоминаниями... Однажды ночью, выходя из докторского клуба со своим партнером, чиновником, он не удержался и сказал:
– Если б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в Ялте!
Чиновник сел в сани и поехал, но вдруг обернулся и окликнул:
– Дмитрий Дмитрич!
– Что?
– А давеча вы были правы: осетрина-то с душком".
Все зависит здесь от личной оптики, которой пользуется читатель. Так, за последнее время появилось несколько обширных исследований о "православном Чехове". Однако, аргументация в них сводится, в основном, к неким деталям биографии, вроде того, что Чехов пел к детстве в церковном хоре, любил церковные песнопения и носил крестик. И тем не менее, при всей значимости этих фактов, все же они никоим образом не могут преобразить само, если не вовсе безрелигиозное, то безусловно секулярное мироощущение писателя, как вычитываемое в его художественных текстах, так и засвидетельствованное лично им самим.
Когда в 1903 году С.П. Дягилев предложил ему быть редактором журнала "Мир искусства", Чехов ответил отказом: "Как бы это я ужился под одной крышей с Д. С. Мережковским, который верует ОПРЕДЕЛЕННО (выделено мной – О.Н.), верует учительски, в то время как я давно растерял свою веру и только с недоумением поглядываю на всякого интеллигентного верующего".
Ему казалось, что интеллигенция лишь "играет в религию и главным образом от нечего делать". При этом он пишет в письме тому же С.П. Дягилеву: "Про образованную часть нашего общества можно сказать, что она ушла от религии и уходит все дальше и дальше".
Значит ли это, что он был лишь "диагностом" общества или все же он сам нес в себе эту роковую ментальную и духовную болезнь, объективируя ее в своих художественных текстах и тем самым делая нормой сознания? Недаром даже в Мережковском его так раздражает именно "определенность" его веры.
О. Сергий Булгаков писал в одной из своих статей, что загадка о человеке в чеховской постановке может получить или "религиозное разрешение или... никакого".
Действительно, у Чехова полностью отсутствует идея преображения мира и человека – не какого-то умозрительного "изменения к лучшему через двести, триста лет", а реального действительного преображения, которое таинственным образом происходит в согласном взаимодействии двух энергий – Божественной и человеческой. Герои его прочно засели в мире жесткого диктата детерминизма, который пробуют разрушить некими собственными и своевольными усилиями, и чают лишь внешних перемен ("Главное – перевернуть жизнь!"), а если и меняются сами, то неизбежно к худшему.
Всякое – самое благое – человеческое начинание под его пером оказывается тщетным, всякий высокий порыв – ничтожным, дружба – надуманной, любовь – фальшивой, жизнь – напрасной, человек – если не совсем уж дрянным, то пошлым и вера – пустой. Все суета сует. Все скука и мизерность существования. Все – пошлость, самодовольно прикрывающая собой небытие. Ничто здесь не стоит и ломаного гроша...
Как правило, религиозные споры о Чехове разворачиваются вокруг его рассказа "Архиерей" и сводятся, грубо говоря, к тому, грешно ли было этому чеховскому герою в последние дни жизни так тосковать о невинных мирских и житейских радостях: о семейном тепле рядом со старушкой-матерью, которая теперь, явно стесняясь себя, называет его "на Вы" и почтительно повторяет: "Благодарим вас". Получается, что вся религиозная загадка рассказа сводится к тому, имел ли преосвященный право в предсмертный час вот так мечтательно представлять, как он "простой, обыкновенный человек, идет по полю... постукивая палочкой... и он свободен теперь, как птица, может идти куда угодно", или же этой последней грезой он, который "достиг всего, что было доступно человеку в его положении", вынес у Чехова приговор и себе, и всей своей жизни? То есть – что это – святитель, не чуждый простительным человеческим слабостям, (и Чехов только "утеплил" и "очеловечил" образ неприступного владыки) или – это несчастный человек, открывший для себя перед смертью всю тщетность своего земного служения?
Далее. Архиерей умирает на Пасху (отметим, что это считается среди верующих благоприятным знаком для его загробной участи, хотя в рассказе это не акцентируется). Но уже через месяц, как пишет Чехов, о нем "никто не вспоминал. А потом совсем забыли". И даже его старуха-мать, начиная рассказывать кому-то о том, что у нее был сын архиерей, боялась, что ей не поверят. "И ей в самом деле не все верили". Так заканчивает Чехов этот жестокий рассказ.
Жестокость писателя, однако, не в том, что его герой умирает, и немедленно исчезают все следы его жизни на земле. Что ж, "земля еси и в землю отыдеши"... Дело здесь не в самом факте, а в художественном контексте. Напомним: к архиерею приезжает мать со своей внучкой (а его племянницей) и сообщает сыну о смерти мужа его сестры, которая теперь осталась с четырьмя сиротами на руках: "И Варенька моя теперь хоть по миру ступай".
На первый взгляд, этот новый сюжет, связанный с матерью и племянницей-сиротой, очень непосредственной и живой девочкой, которая то проливает воду, то разбивает чашку, то шутит и шалит в архиерейских покоях, призван писателем, чтобы утолить тоску своего героя по обыкновенной жизни и простым человеческим отношениям: тот прислушивается к их разговорам в соседней комнате, вспоминает детство, свое служение заграницей, тоску по родине... Вроде бы все так и есть.
Племянница вбегает к нему в комнату. Он расспрашивает ее о родственниках, о болезни, от которой умер ее отец. Девочка отвечает:
"– Папаша были слабые и худые, худые и вдруг – горло... Папаша померли, дядечка, а мы выздоровели.
У нее задрожал подбородок, и слезы показались на глазах, поползли по щекам.
– Ваше преосвященство, – проговорила она тонким голоском, уже горько плача, – дядечка, мы с мамашей остались несчастными... Дайте нам немножечко денег... будьте такие добрые... голубчик!.."
Тронутый горем и прослезившийся архиерей отвечает:
Характеристики
Тип файла документ
Документы такого типа открываются такими программами, как Microsoft Office Word на компьютерах Windows, Apple Pages на компьютерах Mac, Open Office - бесплатная альтернатива на различных платформах, в том числе Linux. Наиболее простым и современным решением будут Google документы, так как открываются онлайн без скачивания прямо в браузере на любой платформе. Существуют российские качественные аналоги, например от Яндекса.
Будьте внимательны на мобильных устройствах, так как там используются упрощённый функционал даже в официальном приложении от Microsoft, поэтому для просмотра скачивайте PDF-версию. А если нужно редактировать файл, то используйте оригинальный файл.
Файлы такого типа обычно разбиты на страницы, а текст может быть форматированным (жирный, курсив, выбор шрифта, таблицы и т.п.), а также в него можно добавлять изображения. Формат идеально подходит для рефератов, докладов и РПЗ курсовых проектов, которые необходимо распечатать. Кстати перед печатью также сохраняйте файл в PDF, так как принтер может начудить со шрифтами.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
