73593-1 (639653), страница 4
Текст из файла (страница 4)
Рождается он еще и как компенсация верхоглядства и непонимания. Встреча читателя с явлением такого масштаба, как Солженицын, требует серьезности и вдумчивости; чтение его - напряженная интеллектуальная работа, требующая времени и серьезных мыслительных усилий. Если для этого недостает возможностей, то легче обвинить в этом писателя, а не себя, упростив и исказив его мысли. В этом, наверное, характерный изгиб истории общественного восприятия любого национально значимого литературного явления. Солженицына оно преследовало всегда.
На церемонии вручения Темплтоновской премии глава Православной церкви в Америке митрополит Феодосий так характеризовал эти "парадоксы" общественного восприятия: "Многие сегодня, почти десять лет спустя после его чудесного появления на Западе, ставят под сомнение и его как человека, и его видение, и его слово. Значительное движение, не только в его стране, но и здесь, среди нас на Западе, старается опорочить его, представить анахроничным защитником прошлого и пустого мировоззрения. Но мы знаем, что мир никогда не прислушивался к пророкам, посланным ему, ненавидел и преследовал их. Для нас, христиан, конечная победа завершилась на Кресте" (Публицистика, с.714).
Черта мифа о Солженицыне, как и любого мифа, сложившегося в сознании людей, состоит в том, что он не знает вопросов и сомнений, т.е. мифологическое мышление по сути своей некритично. Поэтому смешно оспаривать миф, пытаясь обнаружить его несостоятельность и противоречивость. Миф не знает ответа на вопрос, почему каждодневное обращение к словарю Даля хуже, чем чтение беспомощных в стилистическом отношении нынешних детективов, авторы которых с трудом владеют современным синтаксисом и словарный запас которых не многим превосходит словарь людоедки Эллочки? Почему было значительно лучше прилететь в Россию прямым рейсом Аэрофлота до Москвы, чем ехать на поезде, встречаясь с людьми, пожелавшими придти на эти встречи? Какое отношение характер человека и его частная жизнь, тоже мифологизированная, имеет к его литературному труду - ведь они важны для людей, лично общающихся с ним, а своего личного общения Солженицын ведь никому не навязывал? Зачем нужно вступать в некую "партию" и срочно "обрастать" соратниками, растрачивая в далеко не всегда продуктивном общении или же просто словопрении время жизни, отпущенное на творчество? И разве выступление от своего собственного имени имеет меньшую весомость, чем от имени "партии" или группы? Что вообще плохого в том, что Солженицын хочет говорить только от себя и выражать только лишь свое мнение? А уж станет ли это мнение общественным, зависит не от ближайшего литературного окружения, а от общества.
Миф о Солженицыне стал кривым отражением образа Автора, созданного им самим. Судьба, которая является объектом творческого воздействия и строится как литературный сюжет, в мифе приобрела причудливые и нереальные очертания. Но само его возникновение говорит об истинном масштабе этой фигуры и о невозможности рассмотрения ее в традиционных рамках - литературных или общественных. В самом деле, возможен ли, к примеру, миф об Олесе Гончаре, получившим Ленинскую премию в 1964 году вместо Солженицына? Лишь судьба трех русских писателей ХХ века окружена мифологическим ореолом: Шолохова, Горького - и Солженицына.
Образ Автора создавался Солженицыным в контексте прежней литературной ситуации, когда писательское слово было явственно слышно и действенно. В 90-е годы ситуация изменилась. Солженицын вернулся в Россию в тот момент, когда литература, изнемогая от непосильной ноши, утрачивала ее. К моменту публикации в "Новом мире" основных произведений Солженицына уже шел к закату знаменитый "журнальный бум" конца 80-х годов, принесший беллетристику А.Рыбакова, роман "Белые одежды" В.Дудинцева, "лагерную прозу" В. Шаламова, рассказы В.Тендрякова, прозу В.Белова и В.Гросмана. Задержанные цензурой на десять-двадцать лет, произведения о страшной исторической правде советского времени - революции, "годе великого перелома", голоде, репрессиях, ГУЛАГе, войне - уже ошеломили читателя, а их авторы в читательском сознании на время заняли место Солженицына. Это, вероятно, был последний акт той исторической драмы, когда литература еще могла быть центром национальной мысли и определять общественное настроение. К этому моменту "Новый мир" еще не успел опубликовать Солженицына.
Прихотливые законы социальной жизни таковы, что сейчас его слово, сказанное в литературе и в публицистике тоном пастыря и наставника, имеет уже совсем не тот резонанс, что могло бы иметь во второй половине 80-х. Но от этого оно не становится менее насыщенным. Человек мыслящий и суверенный от прихотливостей журнальных и книжных бумов может обратиться к нему - теперь, или когда найдет в себе подобную потребность. По крайней мере, именно Солженицын оказался в истории русской литературы последним писателем, совместившим писательство и проповедь, художничество и учительство. Он принадлежит уже ушедшему периоду русской литературы и русской культуры: "зрячий посох" писателя современностью пока не востребован.
Восприятие литературы как поприща высокого общественного служения предопределило особый феномен Солженицына. Этот социо-культурный феномен включает в себя и корпус художественных текстов - от ранних рассказов до эпопеи "Красное колесо", - и создаваемый параллельно образ Автора, и даже миф о Солженицыне. Само возникновение этого явления обусловлено тем, что Солженицын использовал художественное творчество для выражения своих общественно-политических и философских взглядов - и при этом, что особенно важно подчеркнуть, остался художником.
Литература дает ему средства поставить и разрешить проблемы, далеко выходящие за ее рамки. Предметом его исследования стала русская действительность ХХ века. Такое предельное расширение литературных задач обусловлено отношением писателя к задачам собственной жизни - Свидетеля и Исследователя.
Список литературы
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.portal-slovo.ru/
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
