73593-1 (639653), страница 3
Текст из файла (страница 3)
самостийное!
неудержимое!
все давящее! (...)
Катится колесо, окрашенное пожаром!
Радостным пожаром!!
Багряное колесо!!
Таким багряным горящим колесом прошлись по русской истории две войны, две революции, приведшие к национальной трагедии.
В огромном круге действующих лиц, исторических и вымышленных, Солженицыну удается показать несовместимые, казалось бы, уровни русской жизни тех лет. Если реальные исторические лица нужны для того, чтобы показать вершинные проявления исторического процесса, то выдуманные персонажи - лица прежде всего частные, но в их-то среде виден другой уровень истории, частный, бытовой, но значимый отнюдь не меньше.
Среди героев русской истории генерал Самсонов и министр Столыпин выявляют зримо две грани русского национального характера. В "Теленке" Солженицын проведет удивительную параллель между Самсоновым и Твардовским. Описание сцены прощания генерала со своей армией, его бессилие, беспомощность, непоспевание за веком совпало в авторском сознании с прощанием Твардовского с редакцией "Нового мира" - в самый момент изгнания его из журнала. "Мне рассказали об этой сцене в тех днях, когда я готовился описывать прощание Самсонова с войсками - и сходство этих сцен, а сразу и сильное сходство характеров открылось мне! - тот же психологический и национальный тип, то же внутреннее величие, крупность, чистота - и практическая беспомощность, и непоспеванье за веком. Еще и - аристократичность, естественная в Самсонове, поротиворечивая в Твардовском. Стал я себе объяснять Самсонова через Твардовского и наоборот - и лучше понял каждого из них" ("Бодался теленок с дубом", с.303). И конец обоих трагичен - самоубийство Самсонова и скорая смерть Твардовского...
Столыпин, его убийца провокатор Богров, С.Ю.Витте, Николай II, Гучков, Шульгин, писатель Федор Крюков, Ленин, большевик Шляпников, Деникин - практически любая политическая и общественная фигура хоть сколько-нибудь заметная в русской жизни той эпохи оказывается в панораме, созданной писателем.
Путь, пройденный Солженицыным с конца 50-х годов, с момента первой публикации, охватывает все трагические повороты русской истории - с 1899 г., которым открывается "Красное колесо", через Четырнадцатый, через Семнадцатый годы - к эпохе ГУЛАГа, к постижению русского народного характера, как он сложился, перейдя сквозь все исторические катаклизмы, к середине века. Столь широкий предмет изображения и обусловил синкретическую природу созданного писателем художественного мира: он легко и свободно включает в себя, не отторгая, жанры исторического документа, научной монографии историка, пафос публициста, размышления философа, исследования социолога, наблюдения психолога.
Синкретизм художественного мира Солженицына предопределяет и особую роль Автора, которая тоже чем-то сродни роли древнерусского книжника. Свой труд он начинал с долгой молитвы, полагая, что все написанное им принадлежит не ему, но есть Слово, данное Свыше. Поэтому меньше всего он был "сочинителем" в современном смысле: в своих писаниях он обращался к будущему, и не его судьба должна была быть прочитана через столетия, но истина о его времени. Поэтому древняя литература анонимна: писатель - лишь переписчик, и если в его творениях сказалось новое о веке, то это был глас Свыше и незачем оставлять в книге своего имени.
Такая анонимность чем-то близка и Солженицыну. "Архипелаг ГУЛАГ" он воспринимает не как свой личный труд - "эту книгу непосильно было бы создать одному человеку" - а как "общий дружный памятник всем замученным и убиенным". Автор лишь надеется, что, "став доверенным многих поздних рассказов и писем", сумеет поведать правду об Архипелаге, прося прощения у тех, кому не хватило жизни об этом рассказать, что он "не все увидел, не все вспомнил, не обо всем догадался" ("Архипелаг ГУЛаг", т.1. С.7, 11). Эта же мысль выражена в Нобелевской лекции: поднимаясь на кафедру, которая предоставляется далеко не всякому писателю и только раз в жизни, Солженицын размышляет о погибших в ГУЛаге: "И мне сегодня, сопровожденному тенями павших, и со склоненной головой пропуская вперед себя на это место других, достойных ранее, мне сегодня - как угадать и выразить, что хотели бы сказать они?" (Публицистика, с.11).
Сомнение в собственных силах книжника перед огромностью замысла слышно во многих древних рукописях. Это сомнение преодолевалось молитвой и знанием того, что литературный труд - не личностный, не авторский. Книжник - лишь переписчик, которому дано услышать слово Истины, слово Божье, и воплотить его в рукописи. Отношение к литературному труду как боговдохновенному характеризует и Солженицына, несущего в себе, по собственному убеждению, "вложенную цель". Будучи писателем, стоящим на религиозных позициях, он стал первывм православным лауреатом Темплтоновской премии (май 1983 г.) "За прогресс в развитии религии".
Прочитайте Темплтоновскую лекцию Солженицына. Как трактуются в ней задачи литературы? Как мыслится роль писателя перед лицом Бога и вечности? Как, с вашей точки зрения, можно толковать слова Солженицына: "Творец постоянно и ежедневно участвует в жизни каждого из нас, неизменно добавляя нам энергии бытия, а когда эта помощь оставляет нас - мы умираем. И с не меньшим же участием Он содействует жизни всей планеты - это надо почувствовать в наш темный, страшный момент" (Публицистика, с455 - 456)? Как сама судьба писателя подтверждает верность этих суждений?
В своих представлениях о мире и путях его развития Солженицын тоже близок, скорее, ко взгляду древнерусского автора. Смысл развития, прогресса он видит вовсе не в материальной или научно-технической сфере (в этом, с его точки зрения, состоит ошибка современной цивилизации), но в области духовного самосовершенствования человека и человечества, в их приближении к божественной истине. Путь приближения к этой истине, в чем и могла бы состоять подлинная история, нарушился несколько столетий назад, в период Возрождения, когда самоуверенный человек осмыслил себя как высшую цель земной и вселенской жизни. Тогда и обнаружил себя со всей остротой кризис христианской религиозности: постижение духовных ценностей сменила погоня за материальным прогрессом, способным принести лишь жизненные удобства и блага, но зато и дать возможность в результате своего развития уничтожить все живое на земле. (Ведь именно эта мысль пронзает Иннокентия Володина, идущего на безумный шаг, завязывающий сюжет романа "В круге первом": своим звонком в американское посольство он пытается облагодетельствовать и спасти от ядерной бездны весь мир, предотвратив передачу советскому разведчику секрета атомной бомбы.) В кризисе религиозной веры, в забвении христианской морали, в глухоте к церковной проповеди, произносится ли она митрополитом или деревенским батюшкой, находит Солженицын главную причину зла, обрушившегося на Россию и на Европу. Погоня за иными ценностями - будь то мировое господство, власть над ближними, самоустроение, карьера, сытость, богатство, сверхприбыли - ослепили современного человека, русский национальный мир, современную европейскую цивилизацию, и внимательный читатель найдет в произведениях Солженицына емкие образы-символы, указывающие на отход от истинного смысла жизни, от истинной истории. На фундамент разрушенной церкви приходит в самый тяжелый свой момент полковник МГБ Яконов, в заброшенную церковь Рождества попадают Иннокентий и Лара во время своей загородной летней поездки ("В круге первом").
Найдите эти эпизоы в романе. Покажите, что они являются кульминацией сюжетной линии каждого из героев. Какую роль в становлении сознания Иннокентия играет посещение заброшенной церкви в деревне "Рождество"? Можно ли этот эпизод связать с нравственным возрождением героя?
Какие воспоминания связаны с заброшенной церковью у Яконова? Как связана с ней любовная линия персонажа, данная в его ретроспективе? Почему Яконов получает назад подаренное кольцо с записочкой "Митрополиту Кириллу"? В чем смысл сопоставления Антона Яконова с митрополитом Кириллом? Можно ли сказать, что с этого момента начинается путь компромисса героя, приведший его к предательству?
Противопоставление духовного восхождения и материального успеха - одна из традиций православного сознания, и ей тоже следует Солженицын. Материальный успех не может быть самоценным, он оправдан лишь в том случае, когда служит духовному восхождению. "Наша жизнь - не в поиске материального успеха, а в поиске достойного духовного роста, - скажет он в Темплтоновской лекции. - Вся наша земная жизнь есть лишь промежуточная ступень развития к высшей - и с этой ступени не надо сорваться, не надо протоптаться бесплодно" (Публицистика, с.455).
Но бесстрастность кабинетного ученого немыслима для Автора - и он превращается в проповедника, чей указующий перст обращен и к вождям Советского Союза, и к народу. Солженицын с самого начала верил в силу писательского слова - и вера эта не обманула его. Официальная травля и невероятный авторитет в русской читающей среде 60-80-х годов, когда "слепая" машинопись "самиздата" или нелегально привезенные из заграницы тома романов и "Архипелага ГУЛага" передавались с величайшими предосторожностями на ночь, говорят о том, что Солженицын был последним, быть может, писателем, сказавшим проповедническое слово в литературе.
Были ли реализованы все те задачи, которые ставил перед собой писатель, создавая образ Автора? Были ли востребованы обществом все грани той писательской личности, которую стремился воплотить в своей жизни и в своем творчестве сам Солженицын? На этот вопрос трудно ответить хотя бы потому, что мы еще не знаем суда будущих поколений русских людей, а суд современников, хоть и имеет огромное значение, все же не является абсолютным.
Что же касается современников, то отношение их к писателю обуславливалось, в первую очередь, непомерной масштабностью этой фигуры в литературном контексте последних двух столетий. Рядом с ним, действительно, некого поставить, чтобы найти истинные пропорции восприятия и оценки. Это вовсе не значит, что Солженицын "лучше" своих предшественников, что он сделал в литературе "больше", чем Пушкин или Достоевский - сам принцип подобного противопоставления абсолютно неуместен. Просто они, принадлежа другой эпохе, ставили перед собой принципиально иные - именно литературные - творческие задачи, были более писателями, чем Солженицын. Его фигура соспоставима, скорее, с фигурой летописца Нестора, с другими безымянными книжниками древней Руси, видевшими перед собой совсем иные задачи, нежели литературные. Именно поэтому современному читательскому сознанию трудно воспринять подобное явление в контексте литературном.
Поэтому с самого начала восприятие Солженицына в литературно-критическом сознании современников было все же неадекватным. После публикации рассказа "Один день Ивана Денисовича" писатель был принят Хрущевым, Твардовским, подписчиками "Нового мира" как критик культа личности. В брежневские годы, когда следовала одна за другой публикация на Западе романов и "Архипелага", о Солженицыне глухо знали как о диссиденте, и рядовой читатель, не имея реального, естественного доступа к его произведениям, а довольствуясь то слухами, то листками "самиздатовских" рукописей, не мог составить сколько-нибудь адекватного представления о нем. Думается, что в эти-то глухие годы и зародился миф о Солженицыне.
Его возникновение было обусловлено официально организованной травлей писателя, которая становилась все сильнее после каждой новой публикации его произведений на Западе. Ее вехами могут быть газетный кампании, обыски, изъятие рукописей, исключение из Союза Писателей. Историю открытого столкновения Солженицына с советской государственной системой вы можете проследить по главам книги "Бодался теленок с дубом". Завершилась она высылкой писателя из страны. Но как это и всегда бывает, неуклюжая многолетняя кампания лжи и полуправды, в которой использовались самые нечистоплотные приемы, прямая ложь, породила прямо противоположные результаты. Становилось все яснее, что Солженицын пошел дальше всех, не ограничившись разрешенной сверху критикой "культа личности Сталина". И как всегда бывает в ситуации полуизвестности, полуправды, фигура писателя обрела мифологические черты.
Одной из черт мифа о Солженицыне стали суждения о чертах его характера, подпитываемые глухими слухами. Говорили, что человек это склонный к самовозвеличиванию, неблагодарный, неспособный ценить людей, преданных ему, с риском для себя переправлявших на Запад его рукописи или прятавших и перепрятывавших их здесь.
Смущала его бескомпрмиссность, нежелание "играть" по правилам сложившейся советской издательской системы, что с неизбежностью ставило под удар его издателей, людей, ищущих компромисса с официальными властями, который мог бы дать рукописям писателя "зеленый свет", в первую очередь, А.Твардовского. Его знаменитое письмо IV съезду Советских писателей, подхваченное западными радиоголосами, трактовалось как недостойное желание использовать Запад в своей литературной борьбе.
Вызывало сомнение и литературно-общественное поведение писателя, воспринимаемое как "поза", желание придать своим поступкам аллегорическое, символическое звучание. В этом ряду многими было воспринято как показное его возвращение на родину в поезде, идущем с Востока, многочисленные остановки, встречи и беседы как с властьпридержащими, так и с простыми людьми, пришедшими встречать его на вокзалы городов, через которые был проложен его путь.
И почему он не приехал сразу, как только в 1988 году ему было возвращено гражданство? Чего он ждал? Почему он не мог завершить начатую в Вермонте работу уже здесь? Почему он обуславливал свое возвращение публикацией своих произведений в "Новом мире"? Вероятно, это следствие непомерной самооценки, вылившееся в желание представить возвращение как событие общенационального масштаба.
Свое наиболее полное выражение этот миф нашел в романе В.Войновича "Москва 2042", где в образе Симыча, писателя-эмигранта, читающего как роман словарь Даля и желающего въехать в посткоммунистическую Россию на белом коне, угадывается Солженицын.
Почему, вернувшись, он не нашел себе ни политических, ни литературных единомышленников, не прикмнул ни к одной партии, литературной или общественной, предпочтя союзу с близкими по литературным взглядам людьми гордое одночество? Потому, вероятно, что он не видит среди современников равновеликой себе фигуры, проявляя все ту же заносчивость и самомнение.
По возвращении Солженицына миф о нем стал обрастать все новыми и новыми невероятными сторонами. Совсем уж комической кульминацией его развития стала статья, утверждавшая наличие в сознании писателя некой таинтственной "психологической структуры", "демона", который "не имеет представления о человеческих ценностях, ему совершенно все равно, кого подставлять и что разрушать". Поэтому путь писателя-конформиста "оказался для Солженицына невозможен не потому, что он такой принципиальный противник системы (хотя и противник), а потому, что ему мешал демон, у которого были свои, отличные от благополучного и знаменитого совписа цели". (Совпис на этом жаргоне - всего лишь советский писатель. Вспомним, что для Солженицына дистанция между советским писателем и русским - огромна и непереходима). В результате разрушительного действия на личность писателя этого "демона" Солженицын "стал вероломным, заносчивым, самонадеянным, безаппеляционным, требовательным" (Фигуры и лица. Приложение к независимой газете. № 9(10), май 1998 г.).
С журналистскими нелепостями полемизировать тоже нелепо. Они приведены здесь лишь для того, чтобы показать, как и из чего формируется миф. Все нетрадиционные черты жизни писателя и человека, не желающего строить свою жизнь и творчество по общим стандартам, бытовым, политическим и литературным, становятся исходным материалом, формирующим миф о Солженицыне.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
