71962-1 (639468), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Вместе с тем романтики стремились обосновать поэзию как абсолютно авторитетный для восприятия язык, что, в свою очередь, обусловило тягу к «антологизму». Связь спонтанной (т.е. «эгоцентрической» в своем психологическом генезисе) речи и внятного адреса осознавалась как неразрешимая проблема (и она была ею!). Решение, тем не менее, было найдено: лирическая поэзия стала трактоваться как первичная речь (Жан-Поль, Фридрих Шлегель), чья стихия способна к постоянному обновлению речевых форм и в силу своей первичности не нуждается ни в каких дополнительных обоснованиях. Так рождается новый жанровый феномен «лирики» – речи, игнорирующей обычные цели коммуникации (в отличие от специализированных лирических жанров традиционной поэзии). В художественной практике, однако, противоречие между возвышенным умозрением (и выражающими его риторическими формами) и поэзией душевных «вибраций» (и выражающей его поэтикой суггестивного слова) продолжало оставаться актуальным. Об этом, в частности, свидетельствуют программное противопоставление оды и элегии (Кюхельбекер), «поэзии мысли» и поэзии «изящного пластицизма» (Шевырев), различные поэтические формулы вроде известных строк Баратынского (из «Осени»): «Но не найдет отзыва тот глагол, // Что страстное земное перешел». (Странное и даже противоестественное с точки зрения традиции заявление: возвышенный «глагол» интеллектуального опыта принципиально лишен адресата! Но это не странно, если учесть кроющееся за этим заявлением первенство индивидуальной ситуации, выражение которой всегда имеет проблемы с адресацией. Общезначимость мысли у романтиков заменена на подчеркнутую эзотеричность мысли: это способ избежать «пошлого», но это же и опасность непроницаемой смысловой темноты. Если экспрессия душевных «вибраций» все же может рассчитывать, как минимум, на ответный резонанс, то герметическая мысль рискует остаться в полном «диалогическом» одиночестве. Не случайно тот же Баратынский в «Рифме» создает ностальгический образ древней поэзии, которая всегда имела благодарного и сочувственного слушателя: «Толпа окована вниманием была». «А ныне кто у наших лир // Их дружелюбной тайны просит?» Здесь выразила себя тяга к объективному, вступающая в противоречие с фундаментальным принципом нового лиризма.)
В жанровой основе традиционной лирики заложен принцип первенства объективной ситуации (отсюда устойчивый набор лирических «сюжетов» и позиций – анакреонтика, горацианство, пиндарическая поэзия), тогда как в основе новой лирики – индивидуальная ситуация и выражающий ее импровизационный принцип. В лирической практике Тютчева происходит не случавшийся до него (во всяком случае, в такой чистоте и ясности) синтез двух ситуаций и двух принципов поэтического слова. Поэтика обращений в его стихотворениях – одно из свидетельств такого синтеза.
Список литературы
[1] См.: Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии. СПб., 1996. С. 556.
[2] Здесь и далее тютчевские лирические тексты приводятся по изданию: Тютчев Ф.И. Полное собрание стихотворений. Л., 1987.
[3] См.: Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990. С. 340.
[4] См.: Державин Г.Р. Избранная проза. М, 1984. С. 292.
[5] См.: Кюхельбекер В.К. О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие // Литературно-критические работы декабристов. М., 1978. С. 192.
[6] См.: Гегель. Энциклопедия философских наук. В 3 тт. Т. 3. М., 1977. С. 143; Шлейермахер Ф. Речи о религии. Монологи. СПб., 1994. С. 295.
[7] См.: Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 145.
[8] Батюшков К.Н. Сочинения. В 2 тт. Т. 1. М., 1989. С. 131.
[9] «May mine attract» etc.
[10] Дидактичность входит в число основных свойств риторики как разновидности прагматической речи. По характеристике Г.Г.Шпета («Внутренняя форма слова») и солидарного с ним В.В.Виноградова риторическая речь имеет «экспрессивно-морализующую природу». См.: Виноградов В.В. О языке художественной прозы. М., 1980. С. 117.
[11] Кроме перевода «L’isolement» («Одиночество») и навеянного мотивами Ламартина стихотворения «Как он любил родные ели…», в лирике Тютчева следует указать на такой отчетливый пример влияния со стороны французского поэта, как «Сижу задумчив и один…».
[12] См.: Вяземский П.А. Эстетика и литературная критика. М., 1984. С. 121.
[13] Carmina II. X.
[14] Специфика второго («позднего») периода, несмотря на свою ощутимость, не легко поддается определению. (Возможно, благодаря той легкости, с какой состав лирических текстов Тютчева можно рассмотреть как «гипертекст».) Об «излучениях» и «оттенках» как характеристиках второго периода см.: Берковский Н.Я. О русской литературе. Л., 1985. С. 191; Кожинов В.В. // Тютчев Ф.И. Стихотворения. М., 1986. С. 19.
[15] Бухштаб Б. Русские поэты. Л., 1970. С. 66.
[16] См.: Лотман Ю.М. Указ. соч. С. 556.
[17] И, соответственно, возможно сомнение: так ли уж формален вопрос, вынесенный в конец текста? «Формальность» риторических форм у Тютчева, как уже отмечалось, способна раскрыться со стороны весомого содержания.
[18] См.: Берковский Н.Я. Указ. соч. С. 192.
[19] Возможность совмещать позиции «зрителя» и «странника» восходит к элегической поэзии (ср., напр., тютчевское переложение «Одиночества» Ламартина) и к таким программным для Тютчева текстам, как «Странник» (конец 1820-х), но здесь перед нами, разумеется, не воспроизведение устойчивого мотива, а его психологическая и смысловая «натурализация» в границах резко индивидуализированного контекста.
[20] См.: Ф.И.Тютчев в документах, статьях и воспоминаниях современников. М., 1999. С. 58, 62. Примечательно, что еще одно важнейшее жизненное «амплуа» Тютчева, отмеченное этим мемуаристом (и многими другими), – «амплуа» собеседника.
[21] Жуковский настаивал на том, что «действие» поэзии «не есть ни умственное, ни нравственное» и что она, «действуя на душу, не дает ей ничего определенного». См.: Жуковский В.А. Эстетика и критика. М., 1985. С. 333.
Список литературы
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://ruthenia.ru
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
