Diplom (639317), страница 6
Текст из файла (страница 6)
Всегдашний дар объективности сослужил здесь писателю огромную службу. «Сквозь налет деспотизма и самодурства на вас смотрит из Чапурина славная русская душа, талантливая и богатая, широкая в щедрости и любви и органически неспособная ни на что низкое» [Измайлов, 1909, с. 8].
Все те качества, что, по его представлению, способствовали сбережению лучших народных традиций, сконцентрировал Мельников в образе Патапа Максимыча Чапурина.
Мельников подчеркивает, что Патап Максимыч родом из крестьян. Он не порывает с родными местами, не тянется в город. Чапурин для автора своего рода былинный богатырь, наделенный почти сказочными возможностями, правда, в соответствии со временем побеждающий врагов не мечом-кладенцом, а весьма прозаическим оружием — капиталом, но и домостроевские порядки в семье поддерживает только внешне. Стоит Насте заявить, что она себя «погубит», а за немилого не пойдет, и грозный отец растерянно стихает. При всем своем непомерном честолюбии и привычке к «куражу» Чапурин — человек добрый. Он помогает бедным, наравне с родными дочерьми воспитывает сироту Груню. С женой Патап Максимыч живет в согласии, дочерей, особенно Настю, нежно любит.
Гроза служащих, хозяин, не сносящий возражений, Патап Максимыч метко и сразу чувствует дельного человека и готов без всякого стороннего побуждения сам оценить и отблагодарить усердного работника. Весь замкнувшийся в заветах и преданиях благочестивой старины, он чужд ее суетных предрассудков и «безродного человека, в котором увидел умную голову и порядочность, готов ввести в свой дом и в свою семью, не считаясь с тем, что это невместно ему как тысячнику, и с тем, что об этом скажут» [Измайлов, 1909, с. 8].
Крепко и грозно несет он власть над своими подчиненными, как и над своей семьей, но ничто человеческое ему не чуждо.
И Мельников умеет показать в этом кряжистом и могучем человеке всего лишь несчастного отца, когда Чапурин узнает о падении своей дочери Насти с тем же обласканным и пригретым Алексеем. Сцена, где Чапурин вызывает к себе соблазнителя покойной дочери и оделяет его ассигнациями, не имея сил дольше жить вместе со своим обидчиком и, может быть, виновником дочерней смерти,— полна глубокого трагизма и жизненной правды. Восклицание: «тяжелы ваши милости» — вырывающееся из уст подлинно «подавленного его великодушием Алексея, позволяет почувствовать действительную душевную тугу того, кто должен принять это великодушие от человека, в котором до тех пор видел только хозяина и грозу» [Измайлов, 1909, с. 8].
Мельников не скрывает и хищнических устремлений Чапурина (авантюра с ветлужским золотом), и его самодурства. Порой он даже иронизирует над Патапом Максимычем. Передавая мечты купца о том, как он «выйдет в миллионщики», автор так строит его внутренний монолог, что читатель невольно вспоминает Хлестакова, расхваставшегося на балу у городничего. Чапурин воображает себя владельцем такого дома в Питере, что все так и ахают. Ему представляется, что он «с министрами в компании», «обеды задает». «Министры скачут, генералы, полковники, все: «Патап Максимыч, во дворец пожалуйте...» [Мельников, 1993, т. 1, с. 148].
Чапурин имеет и свой взгляд на раскол. Он, как человек исключительно деловой, осуждает безделье приверженцев скитской жизни и не верит их святости, невзирая на то, что его сестра, мать Манефа, стоит во главе одного из известных скитов. „Сколько на своем веку перезнавал я этих иноков да инокинь, — говорит Патап Максимыч, — ни единой души путной не видывал. Пустосвяты, дармоеды, больше ничего!.. В скитах ведь всегда грех со спасеньем рядом живут" [Мельников, 1993, т. 1, с. 40]. Тем не менее, Патап Максимыч, как влиятельный купец, благодаря своим связям в губернском городе и хорошим отношениям с полицейскими и другими властями, считает своим долгом, насколько возможно, устранять все беды и напасти, постоянно грозившие чернораменским и керженским раскольничьим скитам, и ограждать таким образом старую веру. Чапурин не выходит за пределы старообрядческого круга, но вовсе не потому, что он подлинно религиозен. «И раскольничал-то Патап Максимыч потому больше, что за Волгой издавна такой обычай велся, от людей отставать ему не приходилось. Притом же у него расколом дружба и знакомство с богатыми купцами держались, кредита от раскола больше было». «Чернохвостниц», которые материально во всем от него зависят, Чапурин в грош не ставит. «Работать лень, трудом хлеба добывать неохота, ну и лезут в скиты дармоедничать... Вот оно и все твое хваленое иночество!..» — с презрением говорит он [Мельников, 1993, с. 52].
Патап Максимыч придерживается раскольничества потому, что это стало образом и устоем их жизни. Для Чапурина же расшатывание устоев жизни, обычаев, нравственности и веры — явления одного порядка. В одной из бесед с Колышкиным он говорит: «Ум, Сергей Андреич, в том, чтобы жить по добру да по совести и к тому же для людей с пользой». В этих словах Чапурина заключена суть народного понимания основ жизни. Еще в словаре В. И. Даля в определении слова «нрав» сказано, что «ум и нрав слитно образуют дух», то есть то, без чего (наряду с плотью и душой) нет человека.
В чапуринском же понимании ум как раз и выражается в жизни, соответствующей нравственному закону добра и совести. И хотя писатель не скрывает «темных» сторон характера Чапурина (он крут на расправу, своеволен в семье, часто груб, а иной раз разудало весел), сокровенные его мысли перекликаются, как ни странно это сравнение, с услышанными Константином Левиным словами о старике Фоканыче, который «для души живет. Бога помнит». Как ни сложно сопоставлять образы дворянина Левина, размышляющего о жизни Фоканыча, и «темного» купца Чапурина, строй их мыслей определяется, как представляется, именно эпохой 70-х: не растеряться перед нашествием чуждой силы, не потерять в себе человека, найти нравственную опору жизни [Николаева, 1999, с. 31].
Патап Максимыч очень скромен в своих личных потребностях. Конечно, дом его один из лучших в Заволжье. Но только по мужицким масштабам и вкусам. Чапурин задает обильные «пиры», но и это больше все из того же наивного — мужицкого еще — тщеславия. Знаменитый «купецкий» разгул ему чужд, и в этом смысле деньги для него не соблазнительны. Богатство он больше всего ценит за то, что оно дает ему «почет и уважение». Но влияние и власть ему нужны не только для того, чтобы потешать свое славолюбие. В нем жила постоянная мечта о деятельности в масштабах всей России; о такой деятельности, которая приносила бы благо всей стране. За такие большие дела, мечтал Чапурин, не грех было бы принять и благодарность русских людей
Недаром Мельников-Печерский передает в романе размышления-мечты Патапа Максимыча. На первый взгляд может показаться, что они схожи с мечтами Алексея Лохматого. У Алексея «только теперь... и думы, только и гаданья, каким бы ни на есть способом разбогатеть поскорее и всю жизнь до гробовой доски проводить в веселье, в изобилии и в людском почете» [Мельников, 1993, с. 143]. Чапурин, размечтавшийся о богатстве, принесенном «земляным маслом» (золотом), видит совсем другую в существе своем картину: тут и богатство, и почет, и уважение, и дом в Питере, и заграничный торг, но как конечная цель богатства — другое: «Больниц на десять тысяч кроватей настрою, богаделен... всех бедных, всех сирых, беспомощных призрю, успокою... Волгу надо расчистить: мели да перекаты больно народ одолевают... Расчищу, пускай люди добром поминают... Дорог железных везде настрою, везде...» [Мельников, 1993, с. 147]. Чапурин мечтает не просто о богатстве, а о заслуженном почете и добрых делах, для него неправедный путь — безнравственный обман.
Отношение к купечеству было у нас в последние десятилетия во многом искажено и социологическими оценками и образами дельцов «темного царства» из пьес Островского. «Темное царство» тоже было — это объективный факт русской истории, но были не только самодуры и бесчестные корыстолюбцы, недаром современники упрекали иногда драматурга за однобокость изображения купечества, которое он, по обстоятельствам своей жизни и службы, лучше всего знал с дурной стороны.
Увидев положительное, даже созидательное начало в купце, который раньше рисовался, главным образом, смешным или плутоватым, Мельников-Печерский в подходе к этой теме во многом опередил своих современников. Мысли Чапурина, особенно его мечты расчистить ради пользы людей русло Волги, так перекликаются с мечтами героя П. Д. Боборыкина Василия Теркина из одноименного романа 1892 года о том, чтобы получить в свои руки землю по берегу Волги не ради собственности, а ради того, чтобы, насадив лес, защитить реку, берега которой обезображиваются хищническими вырубками. Есть в Чапурине что-то и от героя повести И. С. Шмелева «Росстани» (1913), Данилы Степаныча Лаврухина, в последние месяцы перед смертью мысленно просматривающего все доброе и случайное, что сделано им для земляков. Этот ряд можно было бы проиллюстрировать и многими историческими примерами. На эту сторону личности Чапурина не принято обращать серьезного внимания, напротив, в его добрых делах (воспитание сироты Груни, помощь Колышкину, стряпке Никитишне, бескорыстная помощь больному Смолокурову, а затем его осиротевшей дочери Дуне) часто видится безжизненная идеализация героя. Здесь бы хотелось подчеркнуть в этой связи две особенности Чапурина: он купец и старовер. Пора вспомнить о том, что купечество сыграло значительную роль в русской истории и культуре второй половины XIX века.
Если «В лесах» показана купеческая жизнь в глубинке, то «На горах» нарисована обширнейшая панорама городского образа жизни. Если попытаться найти слово, которое наиболее полно характеризует сущность буржуазной жизни, как ее представлял Мельников, то самым подходящим окажется слово преступление. В своем романе он не говорит о бережливости и трудолюбии первозаводителей миллионных состояний. И не случайно. Хвалители буржуазии именно эти качества объявляли основой могущества капитала. Мельников на всем пространстве романа — особенно во второй его части, «На горах», — настойчиво проводит мысль, что это могущество замешено на преступлении. Поташовские, смолокуровские мильоны, самоквасовские и доронинские богатства были добыты грабежом в буквальном смысле слова. Всякий, кто лишь прикоснется к миру стяжательства и барыша, неизбежно втягивается в преступление. В этом смысле характерна фигура Марка Смолокурова.
Сам он грабежом на большой дороге не занимался. Да, по-видимому, и не был предрасположен к этому. В молодости ему были доступны чистые человеческие чувства. Когда случилось несчастье с его братом Мокеем, Марк был искренне опечален; он долго и упорно, не жалея денег, разыскивал его. Смолокуров преданно любил свою жену и глубоко страдал после ее смерти. Всю свою жизнь посвятил он потом воспитанию дочери Дуни, в которой души не чаял. Но его «дело» без преступлений вести было невозможно. Грубый обман, насилие, подкупы, убийства — все это неизбежные спутники выгодных «законных» торговых оборотов. И опустела его душа, очерствело и ожесточилось сердце. Боязнь лишиться половины капитала заставляет Смолокурова долго бороться с собой, с самыми темными своими мыслями при известии о возможности спасти из татарского плена брата. Теперь Мокей прежде всего — претендент на долю в капитале. Капиталы чуть не превращают в жертву сектантов и Дуню Смолокурову.
В романе «На горах» даны картины «деятельности» купцов, которые пользуются уже новейшими средствами обогащения: составляют дутые акционерные компании, пишут необеспеченные векселя, объявляют мнимые банкротства. Автор возлагает надежды на молодое поколение купцов более образованных и справедливых. Купцы вроде Никиты Меркулова или Дмитрия Веденеева, великолепно знающие все ухватки новых дельцов, может быть вытеснят Орошиных и облагородят купеческие нравы? По-видимому, такого рода предположения Мельникову-просветителю были не совсем чужды. Но как это осуществится, он не мог себе представить. Потому-то и фигуры этих молодых людей несколько бледны и невыразительны.
Более всего подвержен изменению в повествовании образ Алексея Лохматого. Этот парень описан Мельниковым в начале дилогии как богатырь, которому ни в работе, ни в красоте равных нет. Но автор сразу замечает: «И умен же Алеша был, рассудлив не по годам…Деньгу любил, а любил ее потому, что хотелось в довольстве, в богатстве, во всем изобилье пожить, славы, почета хотелось…» [Мельников, 1993, с. 29]. Путь от наемного рабочего до купца первой гильдии пройден, благодаря не честному труду, а обольщению и предательству. Недаром еще в начале романа Алексею Лохматому везде слышатся лишь «одни и те же речи: деньги, барыши, выгодные сделки. Всяк хвалится прибылью, пуще смертного греха боится убыли, а неправедной наживы ни един человек в грех не ставит», так же как не расчет сводит Настю Чапурину с Алексеем. Трусость Алексея, изменяющая отношение к нему Насти, вызвана не только качествами его характера, но и полной уверенностью в невозможности счастья с Настей из-за экономического неравенства в положении его семьи и Чапуриных. В конце концов, «нравственная гибель всей семьи Лохматых и физическая гибель Алексея определяются также пришедшими им в руки бешеными, легкими деньгами» [Николаева, 1999, с. 25].
Еще более, пожалуй, удачны у Мельникова женские типы, в самом центре которых стоит строгая как бы застывшая фигура матери Манефы, суровой на вид игуменьи, не погасившей, однако, еще своего внутреннего живого пламени и потому снисходительной к веселью и промахам молодости. Она крепко держит старый уклад, содержит в достатке свою обитель, пользуясь щедрыми приношениями своего брата Патапа Максимыча и других благодетелей, блюдет мудрое домостроительство, давая отпор всякому новшеству, обуздывая неопытное легкомыслие молодости и упрямую гордыню старости.
Горькое несчастье пригнало Матрену Чапурину в обитель «невест христовых». Будучи дочерью богатого крестьянина, полюбила она бедного парня – Якима Стуколова. Не разрешил суровый отец идти за него. В скитах решила Матрена скрыть позор девичий. Темный страх наказания божьего, внушенный скитницами, рассчитывавшими поживиться подачками ее богатого отца, заставили Матрену стать инокиней Манефой. Должно быть, она искренне верила в старообрядческого бога. Но к чему привела ее эта вера? Даже успокоения не дала она ей. Крайним напряжением незаурядной воли своей Манефа заставила себя забыть «мирские» радости. Только при внезапной встрече с Якимом в доме Патапа Максимыча дрогнуло ее измученное, очерствевшее сердце, дрогнуло и замерло — теперь уже навсегда.
В ее обители жизнь трудовая, но без лишнего отягощения; все здесь делается с крестом, сопровождается молитвою и «метаниями» (поклонами). Белицы занимаются рукоделиями, изготовляя разные заказы и подарки для благодетелей или украшения для моленных икон; уставщицы и канонницы должны уметь истово читать, по божественному и знать пение церковное, чтобы, могли справлять уставную службу по Минее, чтобы умели петь «по крюкам» и даже «развод демественному и ключевому знамени» могли бы разуметь. Но эти «полуотшельницы-полумирянки» с тихим ропотом переносят свою затворническую жизнь и рады всякому заезжему гостю, особенно доброму молодцу. Протест молодого сердца иногда разгорается волей, и тогда нисколько не поможет неусыпная бдительность строгих стариц.
Мужской элемент обителей, помимо заезжих гостей-благодетелей, составляют разные подозрительные старцы, странники, бегуны, скитальщики, «послы» из Москвы, из Вятки, из Бело-Кринидкой епархии. Среди, них выделяется своей типичностью сладкоречивый, умильный и падкий до искушений московский «посол» Василий Борисыч. Приехал этот купеческий сын из Рогожской с письмом к матушке Манефе и зажился в обители, ухаживая за всеми смазливыми девушками с повторяемым ежеминутно набожным восклицанием: „Ох, искушение!" Выдумал он учить белиц московскому демественному пению, но оно заменилось у них шутками, смехом да переглядываниями, и не может вырваться Василий Борисыч из обители. Белицы в нем души не чают, тем более что он человек с поэтическими наклонностями и голосистый певец. И с инокинями он умеет поддержать приличную беседу. Он внимательно и подобострастно выслушивает, как поучает его мягкосердная и набожная мать Виринея: «Ко всякому человеку ангел от Бога приставлен, а от сатаны - бес. Ангел на правом плече сидит, а бес — на левом. Так ты и плюй налево, а направо плюнешь — в ангела угодишь» [Мельников, 1993, т.1, с. 538]. Иногда Василий Борисыч не прочь вступить и в богословские споры. Словом, это тип бездельника, который, будучи полон сил, живет без определенных занятий и, как сыр в масле, катается в обители.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
