avtor (638871), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Все это еще раз убеждает нас в том, что автор был киевлянином и смотрел на события не как придворный князя Игоря, а как представитель Киева, интересующийся общерусской стороной событий.
Еще один очень существенный аргумент против причисления автора «Слова о полку Игореве» ко двору Игоря Святославича. Коалиция северских князей под предводительством Игоря названа в поэме то «Ольговым хоробрым гнездом», то «Ольговичами».
В «Слове о полку Игореве» отражен тот случай, когда автор поэмы не выступает против Ольговичей, а, наоборот, стремится вызвать сочувствие к ним и говорит об их рыцарственности: «Ольговичи, храбрыи князи, доспели на брань…»
Применение же той собирательной формы, которая употреблялась при дворах Мстиславичей и Ростиславичей и никогда не применялась при дворах самих Ольговичей, свидетельствует в пользу того, что автор «Слова о полку Игореве» не имел отношения ко двору Игоря Святославича, одного из «Ольговичей».
Исторический раздел «Слова…» неразрывно связан с оценкой автором тех князей и княжеских династий, среди которых он жил и которых он оценивал в своей поэме.
Трудно связать с княжеской ветвью Ольговичей поэта, который специально углубился в историю прошлого столетия, чтобы доказать, что дед этих князей, давший им имя «Ольговичей», был главным злодеем Руси и первым в самых черных делах. Тонко проведенный спор с Бояном, восторженное отношение к Всеславу Полоцкому и Владимиру Мономаху заставляют нас отказаться от княжьих дворов Ольговичей как того места, где могла родиться поэма.
Автор «Слова о полку Игореве», окидывая взором всю Русь, не применял никакого общего, собирательного имени к русским князьям. Ни в исторических экскурсах, ни в обращениях к своим современникам он не объединял их под именем Владимировых или Игоревых внуков (подразумевая «Игоря Старого», убитого в 945 г., и Владимира I Святого). Поэт пользуется делением русских князей на две ветви: на полоцких Всеславичей и на многочисленных потомков Ярослава Мудрого; среди последних он выделяет однажды Ольговичей. Всеславичи и Ярославичи имели общего предка—Владимира Святого (Всеслав его внук, а Ярослав—сын), но автор, при всем его стремлении к объединению русских сил, не воспользовался общим происхождением, что еще раз подтверждает высказанную выше мысль о том, что под «Старым Владимиром» никак нельзя подразумевать Владимира I.
Рассмотрим отношение автора «Слова» к Ольговичам. Оно не однозначно, как не однозначны устремления и действия самих чернигово-северских Ольговичей.
Вполне ясно и не вызывает разноречий отношение автора к Игорю Святославичу: осуждение всех сепаратных действий и выпячивание личной храбрости и рыцарственности Игоря. Величественный замысел поискать «града Тьмутороканя», преломить копье в конце поля Половецкого сопровождается авторскими ремарками, которые сразу снижают эти горделивые, но невыполнимые мечты: «...спала князю ум похоти…» Сам великий князь со слезами на глазах обвиняет своих двоюродных братьев в трагической торопливости: «рано еста начала... себе славы искати», «се ли створисте моей сребреней седине?» В великокняжеских палатах иноземные гости
«Кають князя Игоря
иже погрузи жир во дне Каялы, рекы половецкыя
рускаго злата насыпаша.
Ту Игорь князь выседе из злата седла
а в седло кощиево.
Уныша бо градом забралы
а веселие пониче».
Все приведенные слова поэта - тяжелый обвинительный акт Игорю от имени погубленных им воинов, их жен и вдов, от имени всей Руси и ее великого князя, от имени православной и католической Европы. Если бы поэт не сказал всего этого, если бы он преуменьшил размеры катастрофы, то в его речи прозвучала бы фальшь, он не достиг бы своей высокой цели — помочь общими силами Игорю ради спасения от новых несчастий всей Руси.
Из этой общей устремленности рождался и второй мотив поэмы — храбрость и рыцарственность князя Игоря, смелого сокола, долетевшего почти до моря. Игорь не щадил себя, заранее связав свою судьбу с судьбой своих воинов: «С вами, русичи, хощу главу свою приложити, а любо испити шеломомь Дону!» Игорь был, очевидно, в гуще боя, был ранен, и об этих ранах поэт не устает напоминать, объединяя их с судьбой всей Руси:
«Вступита, господина, в злата стремень
за обиду сего времени,
за землю Рускую,
за раны Игоревы, буего Святъславлича!»
Ярослав Всеволодич по всем своим действиям настолько сходен со своим дедом Олегом Святославичем, что невольно возникает мысль о сознательной аналогии, задуманной автором «Слова о полку Игореве». Образ Олега «Гориславича» важен был в поэме и сам по себе, для того чтобы напомнить о том, кто первым вступил в союз с половцами, но он имел еще две грани: во-первых, Олег был родоначальником Ольговичей и, во-вторых, сходство внука с дедом было настолько велико, что избавляло поэта от необходимости в открытую обличать Ярослава, второго по могуществу Ольговича, достаточно было намеков.
Еще один намек, и тоже враждебный Ярославу Черниговскому, содержится в заключении раздела, посвященного этому князю:
«Се у Рим крпчат под саблями половецкыми
а Володимир под ранами.
Туга и тоска сыну Глебову!»
Сторонникам того взгляда, что автор «Слова» был придворным певцом Ольговичей, очень трудно отстоять свои позиции. Во всяком случае, все отчинные левобережные земли Ольговичей должны быть исключены. Из всех тогдашних Ольговичей остается один Святослав Всеволодич Киевский, которому поэт симпатизирует без оговорок и без намеков, но он не только один из Ольговичей, он великий князь.
Рассмотрим перечень тех князей, к которым автор поэмы обратился с призывом о помощи. На первом месте стоит сын Юрия Долгорукого — Всеволод Большое Гнездо. Киевляне долго враждовали с его отцом; его самого в свое время предпочли смоленским Ростиславичам, но в 1185 г. имели полное право пожалеть об отсутствии его многочисленных войск.
В отличие от всех других князей, которых автор «Слова» призывал встать за землю Русскую, ко Всеволоду он с таким призывом не обратился. Он только соблазнял князя возможным обилием полона и как бы спрашивал Всеволода, не думает ли он «прелетети издалеча отня злата стола поблюсти». Возможно, что это вытекало из реальной военной обстановки лета 1185 г. Кончак и Гзак были рядом, за Сулой, а помощь от Всеволода могла подоспеть не ранее чем через месяц - полтора после посылки к нему гонца.
Вслед за Всеволодом Владимиро-Суздальским, находившимся далеко за левым флангом русской обороны, поэт переходит к центру Руси, обращаясь к Рюрику Киевскому и Давыду Смоленскому. Отношение автора «Слова» к братьям Ростиславичам различно, как резко различно было поведение братьев в этой войне с Кончаком и еще ранее, в 1176 г., во время нападения половцев.
Автор напоминает братьям об их совместном поражении, когда храбрые дружинники, будучи ранены, рыкали как туры, когда боярские или княжеские золоченые шлемы «по крови плаваша». Напоминает он только намеком, не восхваляя Рюрика и не порицая «непритягшего» Давыда.
Совсем свежа была в памяти неслыханная измена Давыда во время отражения Кончака у Киевских гор в мае—июне 1185 г. Святослав и Рюрик стояли у Канева, а Давыду был поручен важнейший брод через Днепр у Треполя. Полки Давыдовы отказались форсировать Днепр: «...уже ся есмы изнемогле», хотя ни в одном бою они не участвовали. За Днепром половцы штурмовали Переяславль, громили Римов, а русские князья «опоздишася ожидающе Давыда [со] Смоляны». Впрочем, ждать его было уже бесполезно: «Давыд возвратися опять [вспять] со Смолняны».
С этой изменой связано и сочувствие автора Владимиру Переяславскому («...туга и тоска сыну Глебову»), и осуждение «княжьего непособия», вложенное в уста Святослава. О трусливом бегстве Давыда поэт вспомнил еще раз там, где он подводил итог своим историческим разысканиям:
«О, стонатн Рускон земли,
помянувшс первую годину
и первых князей!
Того Старого Владимира
нельзе бе пригвоздитн к горам Киевьскым:
сего бо ныне сташа стязи Рюриковы,
а друзии — Давыдовы
Но розно ся им хоботы пашут,
копиа поют!»
Здесь у поэта не простая констатация только что описанного положения на Киевских горах, когда Давыд ушел восвояси, а Рюрик мужественно двинул полки на Кончака. — здесь Рюрик Ростиславич, великий князь Киевский, поднят почти на один уровень со своим великим прадедом— «Старым Владимиром» — и показан как продолжатель его благородного дела защиты Руси. По отношению к Рюрику поэт избегал велеречивости и пышных похвал, но достаточно твердо поставил его на почетное место. Рюрик и Давыд даны автором «Слова» в таком же противопоставлении, как Владимир Мономах и Олег «Гориславич».
В призыве о помощи в «Слове о полку Игореве» вслед за Ростиславичами стоит Ярослав Осмомысл Галицкий, а далее идут волынские князья, возглавляемые Романом Мстиславичем.
Автор «Слова о полку Игореве» подробно объяснил, почему он не призывал к защите Руси многочисленных полоцких князей: у них были свои заботы, свои враги; из всего полоцкого гнезда Всеславлих внуков (фактически правнуков) автор упомянул только Васильковичей, шурьев Святослава Всеволодича Киевского. Но без всяких объяснений отвергнуты автором сыновья Юрия Ярославича Туровского (линия Святополка Изяславича) - Ярополк, Святополк, Ростислав, Глеб Туровский, Ярослав Пинский, хотя двое последних участвовали в прошлогоднем походе Святослава и Рюрика на Ерель против Кобяка.
Не обратился поэт с призывом и к сыновьям Владимира Мстиславича «мачешича» - Мстиславу, Ростиславу, Святославу, хотя их владения прямо подходили к театру военных действий против Кончака и сами они входили в понятие «околних князей».
Автор «Слова» назвал семерых князей из младшего, седьмого, колена и обошел своим призывом две значительные княжеские ветви, связанные к тому же высоким родством с европейскими королевскими домами.
К каким же избранным князьям, к каким землям обратил поэт свои пламенные слова? Прежде всего это цепь больших, пограничных со степью княжеств (из которой выпало северское звено) - княжества Суздальское, Черниговское, Киевское, Галицкое.
Помимо географо-стратегического принципа здесь присутствует и напоминание о родственных связях князей с Игорем или его женой: Всеволод Суздальский—родной дядя Евфросиньи Ярославны, Ярослав Осмомысл - ее отец, тесть Игоря; Ярослав Черниговский - тесть храброго Владимира Переяславского, принявшего на себя удар всех войск Кончака. Эта часть перечня вполне ясна и понятна. Для оценки субъективных взглядов автора интереснее вторая часть - обращение к князьям «второго эшелона». Здесь автор отбирает князей только «.Мстиславова племени», понимая под ним потомков Мстислава Великого от его первой жены.
Симпатии автора «Слова» выявились очень определенно. Они заставляют нас вспомнить четко выраженное в летописи пристрастие Петра Бориславича к «Мстиславову племени».
Споры о том, кого следует считать «тремя Мстиславичами», не влияют на общую оценку симпатий автора «Слова», так как все предлагаемые варианты замкнуты в рамках того же «Мстиславова племени».
Антипатии автора «Слова» тоже возвращают нас к тому же киевскому летописцу: в «Слове», как и в летописи, проявлено пренебрежение к сыновьям «мачешича» и к сыновьям «злодея Изяславичей» Юрия Туровского.
Особо следует рассмотреть отношение автора «Слова о полку Игореве» к главной фигуре поэмы, к Святославу Всеволодичу Киевскому. Не подлежит сомнению восхищение автора полководческой, антиполовецкой деятельностью Святослава. Великий и грозный Святослав усыпил «лжу», притрепав ее своими сильными полками; он «наступил на землю Половецкую», ему поют славу немцы, венецианцы, греки и мораване, одновременно порицающие Игоря.
Обращение к русским князьям начинается «златым словом» самого Святослава и незаметно переходит в авторский текст поэта, который идет как продолжение его речи, как призывы с соизволения «великого и грозного» Святослава. Главная мысль «златого слова» - необходимость единства действий, необходимость «пособия» князей Руси великому князю: «Но се зло—княжье ми непособие...»
В научной литературе часто встречается оценка автора «Слова» как борца за единство Руси против феодальной раздробленности. Однако в самой поэме мы не найдем опоры для этой точки зрения. Кристаллизация самостоятельных княжеств - королевств все еще ощущалась как новое, положительное явление. Господствующий класс – боярство - стремился к мирному созидательному развитию, резко осуждая княжеские усобицы, но никогда не проповедуя возврата к единой империи XI в. Русским землям в конце XII в., когда оборона южных рубежей была уже доведена до совершенства, нужна была только согласованность действий всех князей, отсутствие не только прямых усобиц, но и распрей. В «Слове о полку Игореве» нет ни одного намека на желательность ликвидации самостоятельных и суверенных княжеств. Наоборот, каждый из крупных князей воспет именно как независимый в своих замыслах и действиях монарх. Ярославу Черниговскому подвластны были могуты, татраны, Всеволоду Суздальскому - рязанские князья; Ярослав Галицкий грозит Венгрии, судит суды до Дуная, отворяет ворота Киеву. Ни в одном из обращений нет и следа подчиненности этих князей Киеву, киевскому князю. Все они прославлены своим могуществом ч самостоятельностью. Поэт не собирался возвращать историю вспять к единой Киевской Руси. На самого великого князя Киевского поэт смотрит как на полководца, осуществляющего общерусские походы против половцев. Игорь и Всеволод названы «сыновцами» (хотя были двоюродными братьями) Святослава не по его великокняжескому месту в Киеве, а по положению Святослава как старейшего в Ольговичах и сохранявшего домениальные права в Левобережье.
В характеристике Святослава нет ничего, что говорило бы о его первенствующем положении среди князей, о каких бы то ни было его великокняжеских правах. Он - полководец, ведущий русские войска по холмам и яругам, через потоки и болота к половецкому Лукоморью; он – победитель Кобяка, старый сокол, не дающий своего гнезда в обиду. Заметную роль при князе играет его боярская дума: бояре знакомят его с положением дел, бояре указывают ему образ действия: «Дон ти, княже, кличет и зоветь князи на победу».
Политическую программу автора «Слова…» можно представить себе близкой к программе новгородского боярства: князь должен быть руководителем военных сил и должен прислушиваться к воле боярства. Но в отношении противодействия усобицам других князей поэт не возлагает на великого князя Киевского никаких надежд и не наделяет его особыми правами в отношения других суверенных государей.
Как известно, Святослав княжил совместно с Рюриком; «Слово…» не дает нам почувствовать этого. Впрочем, и в реальной жизни, и в Киевской летописи Святослав всегда безусловно выдвинут на первое место. Дважды Святослав проигрывал сражения за Киев (в 11/о и 1181 гг.), и оба раза военный проигрыш оборачивался для него политической победой. Врагами Святослава были не киевляне, а Ростиславичи, от которых он вскоре и бежал, но потом неожиданно получил Киев, вероятно по воле киян, воздействовавших на Ростиславичей. Киевлянам, вероятно, казалось, что вокруг убеленного сединами и умудренного многолетним опытом Святослава легче было сплотить других князей для защиты Руси; поддерживая Ольговича Святослава, кияне надеялись обезопасить себя со стороны всего Левобережья. Когда же в 1187 г. окончательно выявилось бессилие Святослава заставить своего родного брата Ярослава действовать против половцев, киевляне перенесли свое внимание на Рюрика. В 1185 г. главной политической фигурой для киевлян был еще Святослав, что и отражено в «Слове».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
