ref-15887 (638857), страница 4

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 4)

purple curtain

Thrilled me – filled me with fantastic terrors

never felt before;

So that now, to still the beating of my heart,

I stood repeating

“Tis some visiter entreating entrance at my

chamber door –

Some late visiter entreating entrance at my

chamber door; -

This it is and nothing more”.

Presently my soul grew stronger; hesitating

then no longer,

“Sir,” said I, “or Madam, truly your forgiveness

I implore;

But the fact is I was napping, and so gently

you came rapping,

And so faintly you came tapping, tapping at my

chamber door,

That I scarce was sure I head you” – here

I opened wide the door; -

Darkness there and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood

there wondering, fearing,

Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared

to dream before;

But the silence was unbroken, and the stillness

gave no token,

And the only word there spoken was the whispered

word, “Lenore!”

Merely this and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul

within me burning,

Soon again I heard a tapping somewhat louder

then before.

“Surely,” said I, “surely that is something at

my window lattice;

Let me see, then, what thereat is, and this

mistery explore –

Let my heart be still a moment and this mistery

explore; -

‘Tis the wind and nothing more!”

Open here I flung the shutter, when, with many

a flirt and flutter,

In the stepped a stately Raven of the saintly

days of yore;

Not the least obeisance made he; not a minute

stopped or stayed he;

But, with mien of lord or lady, perched above

my chamber door –

Perched upon a bust of Pallas just above

my chamber door –

Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,

By the grave and stern decorum of the countenance

It wore,

“Though thy crest be shorn and shaven, thou,”

I said, “art sure no craven,

Ghastly grim and ancient Raven wandering from

the Nightly shore –

Tell me what thy lordly name is on the Night’s

Plutonian shore!”

Quoth the Raven “Nevermore”.

Much I marveled this ungainly fowl to hear

discourse so plainly,

Though its answer little meaning – little relevancy bore;

For me cannot help agreeing that no living human being

Ever yet was blessed with seeing bird above his

chamber door –

Bird or beast upon the sculptured bust above

his chamber door,

With such name as “Nevermore.”

But the Raven, sitting lonely on the placid bust,

spoke only

That one word, as if his soul in that one word

he did outpour.

Nothing farther then he uttered – not a feather

then he fluttered –

Till I scarcely more than muttered “Other friends

have flown before –

On the morrow he will leave me, as my Hopes have

flown before.”

Then the bird said “Nevermore”.

Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,

“Doubtless,” said I, “what it utters is its only

stock and store

Caught from some unhappy master whom unmerciful

Disaster

Followed fast and followed faster till his songs

One burden bore –

Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore

Of “Never – nevermore”.

But the Raven still beguiling my sad fancy into smiling,

Straight I wheeled a cushioned seat in front

of bird, and bust and door;

Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking

Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird

of yore –

What this grim, ungainly, ghastly, gaunt,

and ominous bird of yore

Meant in croaking “Nevermore”.

Thus I sat engaged in guessing, but no syllable expressing

To the fowl whose fiery eyes now burned into

my bosom’s core;

This and more I sat divining, with my head

at ease reclining

On the cushion’s velvet lining that the lamp-light

gloated o’er,

But whose velvet-violet lining with the lamp-light

gloating o’er,

She shall press, ah, nevermore!

Then, methought, the air grew denser, perfumed

from an unseen censer

Swung by seraphim whose foot-falls tinkled

on the tufted floor.

“Wretch,” I cried, “thy God hath lent thee –

by these angels he hath sent thee

Respite – respite and nepenthe from thy memories

of Lenore;

Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget

this lost Lenore!”

Quoth the Raven “Nevermore”.

“Prophet!” said I, “thing of evil! – prophet still,

if bird or devil!-

Whether Tempter sent, or whether tempest tossed

thee here ashore,

Desolate yet all undaunted, on this desert land

enchanted –

On this home by Horror haunted – tell me truly,

I implore –

Is there – is there balm in Gilead? – tell me –

tell me, I implore!”

Quoth the Raven “Nevermore”.

“Prophet!” said I, “thing of evil! – prophet still,

if bird or devil!

By that Heaven that bends above us – by that God

we both adore –

Tell this soul with sorrow laden if, within

the distant Aidenn,

It shall clasp a sainted maiden whom the angels

name Lenore –

Clasp a rare and radiant maiden whom the angels

name Lenore”.

Quoth the Raven “Nevermore”.

“Be that word our sign of parting, bird or fiend!”

I shrieked, upstarting –

“Get thee back into the tempest and the Night’s

Plutonian shore!

Leave no back plume as a token of that lie thy

soul hath spoken!

Leave my loneliness unbroken! – quit the bust

above my door!

Take thy beak from out my heart, and take

Thy form from off my door!”

Quoth the Raven “Nevermore”.

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting

On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;

And his eyes have all the seeming of a demon’s

that is dreaming,

And the lamp-light o’er him streaming throws his

shadow on the floor;

And my soul from out that shadow that lies

floating on the floor

Shall be lifted – nevermore!

Подстрочный перевод

Однажды в угрюмую полночь, в то время, когда я, обессиленный и утомленный размышлением

Над причудливым и странным томом забытого учения,

Когда я клевал носом, задремав, внезапно услышал стук,

Какой-то тихий стук – стук в дверь моей комнаты.

«Это какой-то гость, - пробормотал я, - стучится в дверь моей комнаты,

Только это и больше ничего».

О, я ясно помню – это было в холодном Декабре.

И каждый замирающий тлеющий уголек бросал тень на пол.

Нетерпеливо я мечтал об утре, тщетно я жаждал позаимствовать

Из моих книг исцеления от печали – печали о потере Леноры,

Необыкновенной и сияющей девы, которую ангелы зовут Ленорой,

Потерянной отныне навеки.

Шелковистый, унылый, неопределенный шелест пурпурной занавеси

Вызывал во мне трепет, наполняя меня нереальными страхами,

Которых я раньше никогда не испытывал.

Так, с замиранием сердца, я стоял, повторяя:

«Это какой-то гость, просящийся войти в дверь моей комнаты,

Какой-то поздний гость, просящийся войти в дверь моей комнаты.

Это – и больше ничего».

Вскоре моя душа окрепла, сомнения не надолго оставили меня,

«Сэр, - сказал я, - или Мадам, искренне молю вас о прощении,

Но дело в том, что я дремал, а вы так тихо стучали,

Так слабо вы стучали, стучали в дверь моей комнаты,

Что я не был уверен, что я слышу вас», -

Тут открыл я дверь широко,-

Темнота – и больше ничего.

Глубоко вглядываясь в эту темноту, долго я стоял так

В удивлении и страхе,

В сомнении, как во сне, но не страшном, даже дерзком, каких никто никогда раньше не видел,

Но молчанье было нерушимым, и тишина не отвечала.

И единственное произнесенное шепотом слово было «Ленора».

Это я шепнул, и эхо прошелестело мне в ответ слово «Ленора»!

Только это и больше ничего.

В комнату назад вернувшись, вся моя душа и я пылали.

Вскоре снова я услышал стук немного громче, чем раньше.

«Точно, - сказал я, - точно кто-то у решетки моего окна,

Дай, взгляну тогда, что там, и эту тайну объясню,

Дай мне, сердце, остановить мгновение и эту тайну объяснить.

Это ветер и больше ничего!»

Открыв, я откинул ставень в сильном возбуждении,

Ко мне ступил величавый Ворон из святых времен оных.

Он почтительно не поклонился, ни на миг не остановился,

Но с видом лорда или леди подлетел к двери моей комнаты,

Взлетел на бюст Паллады прямо рядом с дверью моей комнаты,

Подлетел и сел и ничего больше.

Потом черная птица вернула мне веселое настроение

Печальным и мрачным своим видом.

«Хотя твой хохол подстрижен и обрит, ты, - сказал я, - уверен, не трус,

Ужасно мрачный и древний Ворон, забредший из мрака Ночи.

Скажи мне, каково твое благородное имя в ночном царстве Плутона!»

Ворон молвил: «Никогда больше».

Я очень удивился, услышав столь ясные рассуждения от

этой неуклюжей птицы,

Хотя его ответ был мало значим, неуместен, чтобы с ним смириться,

Трудно согласиться с тем, что ни одно живое человеческое существо

Когда-либо уже не было благословлено видением птицы

у двери своей комнаты,

Птицы или зверя на скульптурном бюсте у дверей своей комнаты

С таким именем, как «Никогда больше».

Но Ворон, сидящий одиноко и неподвижно на бюсте, сказал только

Одно это слово, как если бы в этом слове он должен был излить душу.

Он больше ничего не произнес – ни перышком потом он не встряхнул,

До тех пор, пока я не пробормотал: «Другие друзья прилетали раньше,-

Завтра он покинет меня, как покинули меня мои Надежды».

Но птица сказала: «Никогда больше».

Потрясенный тишиной, которую нарушил ответ, так

спокойно произнесенный,

«Несомненно, - сказал я, - что он говорит только то, что знал

От какого-то несчастного хозяина, чья ужасная беда

Произошла быстро, гораздо быстрее, прежде чем его песни

отразили это горе, это погребальная песня его Надежды:

«Никогда – больше никогда».

Но Ворон все еще пытался обмануть меня и вызвать у меня улыбку,

Я сел на мягкое сиденье перед птицей, бюстом и дверью.

Так, сидя на бархатном сиденье, я погрузился в размышления,

Думая о том, что эта мрачная, неуклюжая, ужасная, тощая и зловещая птица Древних времен хотела сказать

Своим карканьем «Никогда больше».

Так, в догадках и не произнося ни звука птице,

Чьи огненные глаза жгли мне грудь изнутри,

Я продолжал сидеть, гадая, откинув слегка голову

На бархатный подкладку подушки, которую освещал свет лампы,

К этой бархатной фиолетовой подкладке, освещаемой светом лампы,

К которой она больше никогда не прикоснется, о, никогда!

Потом мне показалось, что воздух стал густым,

Насыщенным каким-то невидимым кадилом,

Раскачиваемым Серафимом, звуки шагов которого звенели на

покрытом ковром полу.

«Несчастный, - крикнул я, - твой Бог не спасет тебя ангелом,

которого он послал тебе.

Вдохни, вдохни напиток забвения от воспоминаний о Леноре,

Выпей залпом, о, залпом этот напиток забвения и забудь утрату Леноры!»

Ворон молвил: «Никогда больше».

«Пророк! – вскричал я, - создание зла! Ты птица или демон!

Искушение ли или потрясение подбросили тебя в этот мир,

Покинутый уже всеми неустрашимыми, в этот пустынный очарованный мир,

В этот дом, полный Ужасов, скажи мне честно, я умоляю, -

Разве, разве нет бальзама в Галааде? – скажи мне, скажи мне, я умоляю!»

Ворон молвил: «Никогда больше».

«Пророк, - сказал я, - создание зла, ты птица или демон!

Ради Небес, что склонились над нами, ради Бога, которого мы оба обожаем,

Скажи, что душа, обремененная грехом далекого Аида,

Обнимает святую деву, которую ангелы называют Ленора,

Обнимает редкую и лучистую деву, которую ангелы называют Ленора».

Молвил Ворон: «Никогда больше».

«Будь то слово нашим знаком разлуки, птица или друг! –

Вскакивая, пронзительно вскрикнул я, -

Характеристики

Список файлов сочинения