ref-17570 (638492), страница 3
Текст из файла (страница 3)
«Крым-это форменная жемчужина. Оттуда народ приезжает- только диву даешься. То есть поедет туда какой-нибудь дряхлый интеллигентишка, а назад приезжает- и не узнать его. Карточку раздуло. И вообще масса бодрости, миросозерцания».2
Это авторское положение о благодарности южного края воспринимается полностью и на веру, поскольку в нем утверждается всем известная истина. В других случаях отсутствие в начале рассказа такого тезиса-трюизма компенсируется уверениями, что все разыскиваемое - сущая правда, что тут нет ни капли вымысла( «Дрова», «Расписка», «Приятная встреча» и др.). Порой начало рассказа строится на точно зафиксированной и неотразимо действующей бытовой детали, погружающей читателя в мир самого взаправдашнего существования, или на «документально»-информационном сообщении, гласящем, что на днях приключилась какая-то занятная история.
Из неоднократных лирических отступлений, предостережений, предуведомлений и предисловий видно, что Зощенко необычайно дорожил иллюзией подлинности совершающегося на его глазах события. Уверения в истинности событий необходимы автору для того, чтобы в финале рассказа особенно резко выявить несообразность, абсурдность поступков героя, доведя в процессе развития сюжета отрицательное жизненное явление до гротеска.
В «Кузнице здоровья» после рассмотренного зачина следует рассказ о том, как с «нашего двора» - указание на «подлинность» события - поехал в Крым Серега Пестриков. Необходимость этого диктовалась тем, что эта «форменно-расхлябанная» личность нарушала привычные для обывателей нормы человеческого поведения и поэтому естественно зачислялась ими в разряд больных людей: «Другие граждане с дому все-таки по праздникам веселятся. В горелки играют, пьют, в козла дуются. Вообще живут от полного сердца…А этот мракобес с работы, например, вернется, ляжет брюхом на свой подоконник и в книгу уткнется…И уж, конечно, не пьет, не курит, женским персоналом не интересуется.
Вот какой это был нездоровый человек!»
Но вот Пестриков вернулся из Крыма, и определение благодетельного климата «форменной жемчужины», данное в начале рассказа, оправдалось: «Морда, конечно, черная. Лопнуть хочет. Глаза горят. Волосья дыбом стоят. И вся меланхолия пропала».
В чем же заключается физическое выздоровление и нравственное возрождение Пестрикова? Разумеется, если бы он просто стал таким, как все, т.е. начал бы заурядно веселиться, играть в горшки, пить и забивать козла, то и рассказа бы не было. Тем более- комическое. И автор это отлично понимает. Поэтому его Серега по возвращении из здравницы меняется в иную сторону.
«Раньше, бывало, этот человек мухи и не тронет. А тут не приехать, в первый же день дворнику Федору морду набил…
Ну, видим, не узнать парня. Совершенно поправился. Починили человека. Отремонтировали капитально.
Пить даже начал от полноты здоровья…
Одно худо- хотят Серегу Пестрикова со службы снять. Потому прогуливать начал».
«Великая вещь это здоровье!»- так невесело, иронически прозвучал финал «Кузница здоровья». Данный рассказ примечателен прежде всего тем, что он раскрывает сущность многогранного таланта Зощенко: за его умением через «малое» показать нечто «большое», более важное. И действительно, произведение не отличается большим объемом: всего 1 страница. Да и зачем больше? И так все ясно.
Метафорическое заглавие «Кузница здоровья» говорит об авторской позиции, его мнении относительно человека- обывателя и, прежде всего, его морали, нравственности. «Кузница здоровья»- это не Крым, это сам человек, который, находясь пусть даже в Крыму, способен измениться, стать более человечнее. Да, после поездки герой изменился, но он сам смог осмыслить все свои проблемы, пересмотреть трудности и изменить жизнь. Надеемся, что к лучшему. А что с работы хотят уволить, то это не страшно. Теперешний Серега найдет двадцать таких работ.
И действительно здоровье- это «великая вещь». Это, пожалуй, главная ценность человека в жизни. И Пестриков не утратил ее.
Наверно, можно в какой-то степени сказать, что Серега наивен и простодушен (признаться честно таковы практически все герои Зощенко: только кто-то в большей, а кто-то в меньшей степени). И эта его отличительная черта, тем не менее, не мешает ему стать похожим на других людей «человеком» и, даже набить морду дворнику Федору.
Человек изменился, стал лучше. Если его душа развивается, то не будет он больше сидеть дома и «догнивать». Теперь он станет полноценной личностью. А это-главное.
Своим рассказом «Кузница здоровья» Зощенко хотел показать нам, что даже простой, забитый обыватель способен «возродиться» и стать «незабитым», а открытым, стать Человеком.
При чтении зощенковских рассказов бросается в глаза, что рассказчик - будь это просто «средний человек» («Чудный отдых»), «беспартийный мещанин» («Муж»), «просто рабочий человек» («Мелкий случай») или «бывший работник транспорта» («Шапка»)- по большей части совершенно серьезен. Но зато невольно утрированы, смещены контуры событий, пропущенных через его сознание. Именно в диспропорции, в немасштабности постоянно сопоставляемых обобщающих, широких выводов рассказчика и мелких, частных посылок заключено сатирическое заострение в рассказах Зощенко. Так ирония, устанавливая дистанцию между автором и рассказчиком, разрушает иллюзию идентичности их взглядов. При этом ирония сюжетная каждый раз дополняется иронией языковой.
В воспоминаниях о Зощенко К.Чуковский писал о языке персонажей зощенковских рассказов: «Алогизм, косноязычие, неуклюжесть, бессилие этого мещанского жаргона сказывается также, по наблюдениям Зощенко, в идиотических повторах одного и того же словечка, завязшего в убогих мозгах.
Нужно, например, зощенковскому мещанину поведать читателям, что одна женщина ехала в город Новороссийск, он ведет свое повествование так:
«…и едет, между прочим, в этом вагоне среди других такая вообще(!) бабешечка. Такая молодая женщина с ребенком.
У нее ребенок на руках. Вот она с ним и едет.
Она едет с ним в Новороссийск. У нее муж, что ли, там служит на заводе.
Вот она к нему и едет.
И вот она едет к мужу. Все как полагается: на руках у нее малютка, на лавке узелок и корзинка. И вот она едет в таком виде в Новороссийск.
Едет она к мужу в Новороссийск. А у ней малютка на руках…
И вот едет эта малютка со своей мамашей в Новороссийск. Они едут, конечно, в Новороссийск…»
Слово Новороссийск повторяется пять раз, а слово едет (едет) –девять раз, и рассказчик никак не может развязаться со своей бедной мыслишкой, надолго застрявшей у него в голове».1
Если Чуковский, приведя зощенковскую цитату, обращает наше внимание на косноязычие рассказчика, то автор другой, сравнительно недавней статьи считает необходимым особо подчеркнуть, что за этим косноязычием просматривается «система»:
«Смешно? Еще бы. Пока дочитаешь, обхохочешься. Но в этом долдонящем косноязычии своя система. Своя динамика. Свой сюжет…
Ну, прямо классицистическая стройность!
Таково мастерство. Но оно не то что самоцельно, оно попросту надежно спрятано от глаз. Однако четко объясняет нам способ нечеткого мышления персонажа.
Зощенко вовсе не занят стенографической (сегодня сказали бы: магнитофонной) записью поездного словотворения. Назойливо, до одурения повторяющаяся фраза о Новороссийске нужна герою-рассказчику затем, зачем нужен шест идущему через незнакомое болото по узенькой гати. И орудует рассказчик этой опорой точно так же, как орудуют шестом,- отталкивается ею. Продвигается вперед толчками.
Зощенковский персонаж не способен сразу, цельно передать свое ощущение. Нетвердая мысль его не топчется на месте, нет, но пробирается вперед с великим трудом и неуверенностью, останавливаясь для поправок, уточнений и отступлений».2
Тема обычно декламируется едва ли не с первых строк. Вот, к примеру, как строится рассказ «Каторга».
«То есть каторжный труд - велосипеды теперь иметь. Действительно верно, громадное через них удовольствие, физическое развлечение и все такое. На собаку опять же можно наехать. Или куренка попугать. Но только, несмотря на это, от велосипеда я отказываюсь».
Первый шаг сделан, первый «толчок шестом» обозначен. Следующий шаг должен объяснить читателю (слушателю), что заставляет героя рассказа лишить себя на будущее удовольствия наехать на собаку и попугать куренка (два разных глагола с точки зрения характеристики рассказчика весьма показательны: собака на проезжей части улицы - наверняка бродячая, и ее можно смело давить, куренок же - чья-то собственность, за гибель его под колесом велосипеда можно и по шее схлопотать…).
Но продолжим рассказ зощенковского героя с того места, на котором его прервали.
«Я надорвался. И теперь лечусь амбулаторно. Грыжа у меня открылась. Я теперь, может быть, инвалид. Собственная машина меня уела».
Причина нынешнего холодного отношения владельца велосипеда к своему транспортному средству ясна. Но что означает - «уела»?
Очередной шаг: оказывается, рассказчик опасался даже на минуту расстаться с велосипедом («…упрут»!). «Ну, и приходилось в силу этого машину на себе носить в свободное от катанья время».
Далее, естественно, в голову лезут воспоминания о том, как все это было тяжело: «Бывало, в магазин с машиной заходишь…»; «Или к знакомым в разные этажи поднимаешься»; «Да и у родственников тоже сидишь - за руль держишься».
Наконец, решающий шаг - непосредственно к событию, приведшему к «грыже»:
«А понадобился мне в срочном порядке целковый. На пропой души.
Надо, думаю, где-нибудь заработать.
Благо машина есть - сел и поехал».
Но одного приятеля, живущего на третьем этаже, нет дома. Другой, живущий еже на седьмом этаже, дома, но у него нет денег. Пришлось ехать к родной тетке.
«А она, зануда, на шестом этаже живет».
Родная тетка - последняя надежда страждущего - и вдруг - «зануда»! Отчего? Все проясняется при «толчке шестом»:
«Поднялся со своим аппаратом не шестой этаж. Смотрю - на дверях записка. Дескать, приду через полчаса.
-Шляется, думаю, старая кочерыжка».
На этом злоключения героя не кончаются: следующие его шаги (не только в переносном, но и в буквальном смысле)- вниз по лестнице с шестого этажа на первый («Мне бы с машиной наверху обождать, а я сошел от расстройства чувств»,- сокрушается рассказчик задним числом), потом - уже вместе с теткой (и с велосипедом)- вновь наверх, опять - вниз, уже с целковым в кармане (но, оказывается, за это время закрыли парадную дверь!), и вновь - наверх, к тетке, чтобы она открыла черный ход…
«А теперь обнаружились последствия - хвораю через эту каторгу…
И хорошо еще, что у нас небоскребов не удосужились построить. Сколько бы народу полегло!»
Уровень мышления рассказчика напрямую определяет «уровень» всего повествования.
III. Обобщение.
Подводя итог о комическом образе героя-обывателя в сатирических рассказах Зощенко, следует сказать, что герой Зощенко- образ собирательный.
Очень точную оценку ему дал И.Сац: «…Тот причудливый мирок, который изображает Зощенко, вовсе не состоит из одних только мелких честолюбцев и корыстолюбцев, грубиянов, лентяев, эгоистов и т.д.- среди его населения есть и совсем другой человеческий тип. Это хорошие, по существу, люди, обезличенные долгой жизнью в унизительных условиях. Чем нехорош человек, который «не любит аристократок», или рабочий, устраивающий скандал потому, что ему померещилось, будто его презирают за рабочий костюм, и еще многие другие? Все они хорошие люди, но их держат в плену узкие, косные представления и жизненные навыки, навязанные им старым обществом».1
В том и состояла особенность зощенковской типизации, что и типичный обыватель, и не совсем типичный, существующий «во множестве» и успешно «переплавляемый» эпохой,- оба в равной мере оказывались непосредственными героями произведений Зощенко и дали материал для создания образа героя-рассказчика. Так среди густонаселенного мира рвачей, склочников, ханжей, грубиянов оказался и просто недалекий, не очень грамотный и все еще находящийся в плену старых привычек, но по существу своему совсем не плохой человек.
«Я не хочу сказать, у нас все мещане и все жулики и все собственники. Я хочу сказать, что почти в каждом из нас имеется еще та или другая черта, тот или другой инстинкт мещанина и собственника. И в этом нет ничего удивительного, это совершенно естественно. Это накапливалось столетиями. Сразу не бывает перерождения, и борьба с этим, по моему мнению, нужней и почетней, чем, скажем, акварельными красками описывать почти что выдуманных людей из будущего столетия».1
О своем герое сам Зощенко говорил: «Я выдумываю тип. Я наделяю его всеми качествами мещанина, собственника, стяжателя, рвача. Я наделяю его теми качествами, которые рассеяны в том или другом виде в нас самих. И тогда этот эффект получается правильный. Тогда получается собирательный тип».2
…тип собирательный и…комический…
IV. Заключение. Значение творчества.
Завершая разговор о Зощенко-сатирике, хотелось бы подвести некоторые итоги. За три с лишним десятилетия работы в литературе (писатель умер 22 июля 1958 года) Зощенко прошел большой и нелегкий путь. Были на этом пути несомненные, выдвинувшие его в число крупнейших мастеров советской литературы удачи и даже—не надо бояться этого слова — подлинные открытия. Были и столь же несомненные просчеты. Сегодня очень хорошо видно, что расцвет творчества сатирика приходится на 20-е – 30-е гг. Но в равной мере очевидно также, что лучшие произведения Зощенко этих, казалось бы, далеких лет по-прежнему близки и дороги читателю. Дороги потому, что смех большого мастера русской литературы и сегодня остается верным нашим союзником в борьбе за человека, свободного от тяжелого груза прошлого, от корысти и мелочного расчета приобретателя.
И Зощенко не забыт. Как бы не клеймили его позором те же советские писатели середины прошлого века, Зощенко до сих пор читают и любят, его рассказы актуальны и по сей день, может быть только не в такой степени, как раньше. В чём-то, даже, значимость любого писателя определяет время. А то, что Зощенко не забыли и его рассказы до сих пор читают наши современные юмористы-сатирики, такие как Жванецкий и Задорнов, говорит о многом.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
