77651 (637818), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Годы гражданской войны были для Фурманова большой школой жизни, без которой немыслимо подлинно литературное творчество. Эта школа вооружила Фурманова прекрасным знанием революционной действительности, научила искусству глубокого классового анализа событий, дала неисчерпаемый запас наблюдений над людьми, творившими и защищавшими революцию.

Одно из первых значительных произведений писателя - повесть "Красный десант" (1921). Это и одно из первых произведений советской прозы о гражданской войне. Материалом повести послужил эпизод разгрома врангелевского отряда на Кубани. В повести ощутимо романтическое начало - романтизация героического под-вига простых людей, рядовых революции. Уже в "Крестьянском десанте" писатель сумел показать направляющую роль большевистской партии в руководстве революционной массой. Именно эта идея будет положена в основу романа "Чапаев", который был опубликован в 1923 г. Роман - классическое произведение социального реа-лизма, где автор правдиво нарисовал историческую картину гражданской обороны, изобразил процесс формирования социального сознания народа, победу нового над старым.

Другое значительное произведение Фурманова - "Мятеж" (1925). В основе его - история ликвидации контрреволюционного мятежа, угрожавшего советской власти в Туркестане.

Фурманов не остановился в своем творчестве на изображении гражданской войны. Об этом говорит цикл его очерков "Морские берега" (1925). Большое место в его творчестве занимает публицистика, литературная критика.

До конца своих дней Дмитрий Андреевич был полон нерастраченных сил, творческого горения, неуто-мимой жажды жизни. После короткой, но тяжелой болезни, возникшей в результате гриппа, давшего осложнение (менингит), Фурманов умер. Его последними словами были: ":Я еще не все успел сказать, не все сделал. Мне еще так много нужно сделать:".

Краткое содержание.

Вспомним те боевые военные события, о которых ведется речь в повести.

В самом начале 1919 года адмирал Колчак, собрав в Сибири и на Западном Урале большие силы, начал большой и решительный поход на красную Москву. В его армии были целые офицерские полки, прошедшие боевую школу первой мировой… Но второй половине апреля 1919 г. Красная Армия не только остановила колчаковцев, но и подготовила наступление. Главный удар на Восточном фронте нанесли на южном участке армии под общим командованием Михаила Фрунзе.

В степных просторах Заволжья, в предгорьях Южного Урала развернулись ожесточенные бои. И здесь основной ударной силой Красной армии стала 25-я дивизия, которой командовал Василий Иванович Чапаев. 25-я дала решительной бой и одержала победу над армией белоказаков под станицей Сломихинской в Заволжье. Шла дальше - на Колчака.

Большой и тяжелый бой выдержали чапаевцы под Уфой. Колчаковцы надеялись остановить красных на реке Белой и создали здесь сильно укрепленные позиции. «Неприятель ушел за реку, взорвал все переправы и ощетинился на высоком уфимском берегу жерлами орудий, пулеметными глотками, штыками дивизий и корпусов", - писал в своём романе Дмитрий Фурманов.

Июньской ночью на плотах и лодках, на бревнах и досках переправились чапаевцы через быструю реку. На уфимском берегу разгорелись жаркие схватки. Колчаковцы непрерывно атаковали красных бойцов, тщетно стремясь отбросить их обратно за реку. Но красноармейцы стояли насмерть. Чапаев дал им свой главный приказ: «Ни шагу назад. Помните, что в резерве только штык!» Мало того, Чапаев приказывал своим же стрелять в бегущих назад.

Два дня не смолкала артиллерийская канонада, трещали пулеметы, раздавались винтовочные залпы. Среди красноармейцев было много раненых и убитых. Ранения получили Фрунзе и Чапаев - возле них разорвалась бомба. Но Уфа была окружена, оставался последний решительный бросок, чтобы её взять. И тогда колчаковцы решились на отчаянный шаг - так называемую "психическую атаку". В довольно карикатурном виде она показана в фильме Васильевых "Чапаев", на самом же деле это было не только нечто очень внушительное, но и почти мистическое…

Утром черными колоннами, тихо-тихо, без человеческого голоса, без лязга оружия, разумеется, без единого выстрела на окопавшихся у стен Уфы красных пошли отборные офицерские батальоны, впереди - отчаянный и бесстрашный Каппелевский полк. Они раскинули по полю и охватывали огромную площадь…

Фурманов в романе признаётся, что эта встреча была ужасна. Могла возникнуть и паника… Дело решили пулемётчики. Чапаев - опытный боевой практик - понимал, что пулеметчиками должны быть не просто хорошие стрелки, но и люди с железными нервами, и очень сильной волей…Заработали, закосили пулеметы, и через несколько минут огромное поле было усеяно чёрными трупами… Затем последний бросок красных - и Уфа взята.

Взятие Уфы предрешило участь Колчака и вообще Белого движения на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке. Ведь Чапаевская дивизия не просто взяла опорный пункт Колчака, она уничтожила лучшие его, элитные офицерские части. А остальных офицеров лишила веры в победу. После Уфы Колчаку прошлось мобилизовать в свою армию, кто подвернется под руку. За новобранцами строго следили офицеры. Офицеры следили друг за другом и писали друг на друга доносы. В такой ситуации думать о каких-то крупных победах нельзя. В дальнейшем 25 дивизия не участвовала в боях на Западном Урале, но после Уфы белых на востоке просто добивали.

Колчаковцы, засевшие в Перми, оказались в безвыходном положении. В бессильной злобе они сожгли при отступлении более 100 пароходов и 38 барж, на многих из них были продовольствие, нефть, керосин. Красноармейцы ворвались в пылающий, окутанный дымом город.

Колчаковцы терпели поражение за поражением. 14 июля бойцы Красной Армии вступили в крупнейший город Урала Екатеринбург. Через десять дней ворвались в Челябинск. В течение июля Колчак потерял весь Урал. Ему осталось дожидаться своей горькой участи в Омске. А затем, когда регулярные красные части завершили свои дела на западе, они просто добили белогвардейцев, лишенных каких-либо каркасов и стержней, в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке…

25-я Чапаевская дивизия потерпела единственное поражение. Под Уральском в степях, где столетьями жили и воевали и хранили от каких-либо посягновений свои станицы степные казаки. Вторая столица Бухарской стороны - так в те годы назывались эти земли - Лбищенск - переходит их рук в руки. И вот, когда в ней устанавливается вроде бы окончательно, красная власть и здесь располагается штаб Чапаевской дивизии, Чапаев допускает первую и последнюю свою ошибку: оставляет в станице маленький гарнизон, не веря, что казаки вновь попытаются взять Лбищенск…

Большой отряд казаков налетел под утро. Многие красноармейцы даже не успели взять в руки винтовки. В живых остались единицы.

Четверо бойцов попытались переплыть с раненым Чапаевым Урал. Двоих убили сразу, и почти совсем у другого берега пуля попала в голову и Василию Ивановичу Чапаеву.

Таков финал романа Дмитрия Андреевича Фурманова "Чапаев".

Художественное своеобразие повести.

Книга Фурманова очень хорошо читается, она представляет собою один из ярких успехов в послереволюционной беллетристике. И это совершенно по­нятно. Начав ее читать, от нее нельзя оторваться. Из нее выхо­дишь обогащенным и многими точными и важными знаниями от­носительно внешних и внутренних черт нашей гражданской вой­ны, и новыми чувствами растущего в груди читателя революцион­ного энтузиазма. В сущности говоря, в нашей богатой по­слереволюционной советской, по своим настроениям, литературе лишь два произведения, которые дают такие неизгладимые, яркие и «воспитательные» впечатления. Это «Железный по­ток» Серафимовича и «Чапаев» Фурманова.

В «Железном потоке» чувствуется опытная рука большого мастера. «Железный поток» — это законченный эпос. «Чапаев» свидетельствует, конечно, о несомненном беллетристическом да­ровании своего автора, но написан, в сущности, без расчета на чи­стую художественность. Это необыкновенно живые записки о ви­денном, пережитом и сделанном, записки отзывчивого, умного, энергичного комиссара, частью набросанные, можно сказать, в са­мом пылу боев.

Преимущества, которые есть у «Железного потока», благода­ря яркости языка и мастерской конструкции всей эпопеи, вполне уравновешиваются яркостью свидетельства очевидца и участника. Есть, конечно, много общего между обеими книгами. Это — вещи, продиктованные самой революцией. В самом деле, и Фурманов, и Серафимович на первый план ставят массу. Книга Фурманова так и озаглавлена «Чапаев»; в повести о великом отступлении, опи­санном Серафимовичем, герой-руководитель играет исключитель­ную роль, является подлинным кристаллом наилучше направлен­ных воль своего многострадального и героического коллектива. И все же и там и здесь нет никакого поклонения перед героем, и герой кажется естественным органом масс. Такая масса не может не иметь подобных вождей. В самом деле, если бы это не был Ча­паев, это был бы кто-нибудь другой, ибо вокруг Чапаева целый ряд фигур, вроде Еланя и т. д., которые немногим ему уступают. Сходна психология основной массы, отступающего отряда у Се­рафимовича и Чапаевской дивизии у Фурманова. И тот и другой авторы начинают с собирания сравнительно распыленной массы, еще не скованной в одно целое, и чувствуется, как невыразимые страдания и нечеловеческие подвиги, выпадающие на долю дан­ной части организованной силы революции, в конце концов под­нимают какой-то ее остаток после бесчисленных жертв до степе­ни чуть не сверхчеловеческого коллектива, с такой степенью вы­носливости, с такой привычкой к бешеной отваге, дисциплине, взаимопомощи, что этот новый облик вышедшего из войны рево­люционного коллектива внушает читателю восторг и благоговение, совершенно заглушающее мгновенные вспышки острого сострада­ния к этим страстотерпцам.

Есть, однако, и бросающаяся в глаза разница между обоими эпосами. Фурманов — умный, храбрый, чуткий комиссар Чапаев­ской дивизии — чуть прикрывает повествование в первом лице. Он разумно, по-марксистски старается разобраться в явлениях, участ­ником которых он оказался.

Он очарован Чапаевым, его привлекательными качествами, но он как бы торопится для себя и для других рассечь аналитическим ножом его фигуру, как можно точнее отдать себе отчет в его недо­статках и постараться парализовать их практически, он старается также разложить само явление вождя в социальном целом. Он со­вершенно точно понимает место такого явления в общей ткани ре­волюционных взаимоотношений сил.

Книга Серафимовича производит к концу впечатление оше­ломляюще-героическое. Она невольно вызывает в сердце взрыв восхищения перед чудом революции, преобразовавшим в семью героев разношерстный сброд, побежавший перед казаками из сте­пей Кубани. Но никакого интеллектуального явления сам Сера­фимович не производит. Может быть, ему, как художнику, пока­залось это даже излишним. Он, конечно, правдиво, по в то же са­мое время и романтически живописует своего массового героя. Он не хочет лгать и прикрашивать, но он не хочет и расхолаживать.

Тов. Фурманов этого не боится. Фурманов хочет познать и дать другим познать, но так как явление, им изучаемое, великолепно и высоко, то, конечно, это познание не приводит к разочаро­ванию и книгу Фурманова делает своего рода живым учебником не только по психологии гражданской войны, но отчасти и по ор­ганизаторскому искусству, с нею связанному.

Прежде всего, это революционер с головы до ног, это настоя­щий коммунист-марксист, который в течение всей войны отдавал свою энергию, свой ум и свою кровь делу борьбы за революцию. Он остро наблюдал, много и подчас мучительно работал головой и в результате получил богатый опыт, который он передал своему коллективу, партии, Советской России, Коминтерну, миру. И как рядом с этим он умел найти достаточно ярких слов, умел более или менее интересно связать отдельные части своего опыта, то уже, так сказать, во второй очереди он оказывается и художни­ком, и произведения его — художественными.

В книге Фурманова есть трогательный эпизод, когда команд­ный состав Чапаевской дивизии отказывается от прибавки, чтобы не раздражать красноармейские массы, но в то же время настаи­вает на присылке хороших пьес па фронт «в прозе и стихах». У Фурманова есть не мало ярких страниц, характеризующих, ка­кую большую моральную помощь оказывало искусство Чапаев­ской дивизии в ее трудных переживаниях.

Композиция и идея произведения

Летом 1922 г. Фурманов приступил к работе над замыслом большого документально-художественного повествования о Чапаеве. Писатель тщательно собирал материалы о личности Чапаева и истории его дивизии, колебался в выборе повествовательной манеры, долго размышлял над жанром будущего произведения, так и не найдя для себя какого-либо удовлетворительного его обозначения ( в дневниковой записи от 22 окт. 1922 г. Зафиксированы следующие варианты:

1. «1. Повесть.

2. 2. Воспоминания.

3. 3. Историческая хроника.

4. 4. Художественно-историческая хроника.

5. 5. Историческая баллада

6. 6. Картины.

7. 7. Исторический очерк…»).

В конце сентября 1922 г. Текст произведения еще не начат, а во второй половине ноября он уже почти завершен. Окончание Чапаева датировано 4 января 1923 г. Публикация состоялась в феврале того же года в Госиздате.

«Чапаев» так и не получил авторского жанрового определения (не имеет подзаголовка). Как отмечал Горький в письме Фурманову «по форме "Чапаев" не повесть, не биография, даже не очерк, а нечто нарушающее все и всякие формы». Между этим в жанровом составе книги все эти формы присутствуют. Повествование развертывается как документально-историческая хроника очеркового типа, в которой, однако, портретно-биографическая характеристика главного персонажа получает значение самостоятельной жанровой доминанты. В то же время «Чапаев» и повесть: во-первых, потому что ряду персонажей даны вымышленные имена; во-вторых, потому, что в обрисовке характеров героев автор использует приемы художественной типизации ( это подтверждается при сравнении книги с дневниковыми записями Фурманова); в-третьих, потому, что повествование органично включает в себя элементы привычной беллетризации, такие, как портретные и пейзажные зарисовки, описаний внутренних состояний героя-повествователя, приемы картинной обрисовки массовых сцен, речевой характеристики персонажей и т.д.

В жанровом составе «Чапаева» не менее отчетливо присутствие примет собственно исторического исследования (с привлечением соответствующих источников, с цитированием документов), напоминающего научно-историческую публикацию.

В структуру повествования включаются также и авторские отступления (сближающие стиль Фурманова с гоголевской традицией) : отступления исторически-аналитического плана (о причинах разложения колчаковской армии, о казаках и их участии в гражданской войне), художественно-публицистические отступления (о трусости и храбрости), смешанного типа (о грабежах и жестокости гражданской войны) и др. В повествовании присутствуют и иные фрагменты: рапорты, письма, дневниковые записки, сценки, оперативные материалы и т.д. Все это не отменяет общепринятой характеристики «Чапаева» как романа, если считать достаточным определяющим признаком романа проблемную масштабность и проблемное единство целого. Доминантой книги Фурманова является обрисовка Чапаева как типичной фигуры времени. Его индивидуальная судьба, его взлет и слава связаны, по Фурманову, с теми качествами его личности, которые характерны для низовой народной среды и революционной эпохи. Особое внимание автора привлекает «чапаевщина» - стихийное начало в психологии человека из народа, который приходит к постижению происходящего интуитивно, ведомый своим социальным чутьем, а не рациональным осознанием общественных процессов. Проблема Чапаева-героя разрабатывается Фурмановым в разных аспектах: каков Чапаев на самом деле и каким видится со стороны; как преображаются в восприятии окружающих его реальные достоинства и недостатки; что порождает легенду о нем, о живом человеке, и как он сам относится к ней, как пытается соответствовать своему легендарному образу и как преображается под его влиянием.

Характеристики

Список файлов сочинения