30734-1 (637642), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

И что тому — костер остылый,

Кому разлука — ремесло!

Одной волною накатило,

Другой волною унесло.

2.2. Развитие традиций женской поэзии в лирике Ахматовой и Цветаевой

Ëþáîâíûé ðîìàí, ðàçâåðòûâàâøèéñÿ â ïðåäðåâîëþöèîííûõ ñòèõàõ è Àõìàòîâîé è Öâåòàåâîé, áûë øèðå è ìíîãîçíà÷èòåëüíåé ñâîèõ êîíêðåòíûõ ñèòóàöèé.  èõ ëþáîâíûå ðîìàíû âõîäèëà ýïîõà.

В сложной музыке ахматовской лирики жила и давала о себе знать особая, странная пугающая дисгармония. Она писала впоследствии, что постоянно слышала непонятный гул, как бы некое подземное клокотание, сдвиг и трение тех первоначальных твердых пород, на которых извечно и надежно зиждилась жизнь, но которые стали терять устойчивость и равновесие. Эпоха по-своему озвучивала и переиначивала стихи, вносила в них ноту тревоги и печали, имевших более широкое значение, чем собственная судьба. В ее стихах возникли мотивы мгновенности и бренности человеческой жизни, греховной в своей смелой самонадеянности и безнадежно одинокой в великом холоде бесконечности, те мотивы, которые звучали и в поэзии Гиппиус:

Помолись о нищей, о потерянной,

О моей живой душе,

Ты, в своих путях всегда уверенный,

Свет узревший в шалаше.

...

Отчего же бог меня наказывал

Каждый день и каждый час?

Или это ангел мне указывал

Свет, невидимый для нас?

Мысли о неизбежности и ужасе конца проходят и в лирике Цветаевой. Об этом свидетельствует строфа знаменитого стихотворения: "Идешь на меня похожий...", впоследствии отброшенная:

ß âå÷íîñòè íå ïðèåìëþ!

Зачем меня погребли?

Я так не хотела в землю

С любимой моей земли.

В ахматовской лирике предреволюционных лет, особенно в "Четках" и "Белой стае", появился мотив воспаленной, жаркой и самоистязающей совести:

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как невесело нам!

Тема уязвленной и даже "беснующейся" совести придает лирике Ахматовой резко оригинальный характер, раздвигая ее рамки, показывает нам человеческую душу в ее страданиях и боли, по существу несоизмеримых с конкретной жизненной ситуацией:

И только совесть с каждым днем страшней

Беснуется: великой хочет дани.

Тяжелое, кризисное состояние, итогом которого являлась "Белая стая", было тем более мучительным, что поиски нового смысла жизни, отказ от лукавой легкости тягостной праздности, сложные перипетии личной жизни в сочетании с тревожным ощущением грядущих перемен, все это требовало от поэта служения высшим интересам. Сложность заключалась в том, что общие координаты, по которым развивалось и двигалось время, были ей неясны. Не чувствуя ориентиров, Ахматова, судя по всему, ориентировалась главным образом на силу художественного творчества.

И печально Муза моя,

Как слепую, водила меня,

— признавалась она в одном из стихотворений. В "Белой стае" много стихов, посвященных Музе, тайной и могучей силе искусства. Эта власть в представлении Ахматовой обычно исцеляюща, она способна вывести человека из круга обступивших его мелких интересов и страстей, подавленности и уныния. Воздухом высокого искусства дышать труднее, но мир сквозь него видится яснее и подлиннее. Характерно в этом отношении стихотворение "Уединение":

Òàê ìíîãî êàìíåé áðîøåíî â ìåíÿ, —

×òî íè îäèí óæå íå ñòðàøåí...

Здесь выразилось то, что поэт вступил в иной, более зрелый и высший круг жизни.

Постепенно мотивы камерной лирики теряли и для Цветаевой свое очарование и в конце концов выветрились в ее творчестве, ибо пришли в резкое противоречие со все больше овладевавшим ее пафосом драматического переживания жизни и осознанием высокого призвания поэта.

Åñòü íà ñâåòå ïîâàæíåé äåëà

Страстных бурь и подвигов любовных

Цветаева была романтиком-максималистом, человеком крайностей, художником исключительно напряженной эмоциональной жизни, личностью, постоянно "перевозбужденной" в своих "безмерных" стремлениях, — она никогда не могла остановиться на "золотой середине", соблюсти размеренности глагола или выдержать паузу. Правда, нередко это ей удавалось, но все же, как правило, ценою каких то потерь в краске, в звуке, в просторности регистра. Эту особенность, которою она дорожила, хотя и усмиряла, имела она ввиду в стихотворении "Поэт":

Поэт — издалека заводит речь,

Поэта — далеко заводит речь...

Это двустишие можно поставить эпиграфом ко всему, что Цветаева сделала в поэзии. Счеты с поэзией у нее не легки. Она постоянно видела перед собой дорогу, которая шла "издалека" и уводила "далеко".

Ìíå è òîãäà íà çåìëå

Не было места,

Мне и тогда на земле

Всюду был дом.

Íà ýòîé ôîðìóëå ïðîòèâîðå÷èé ñòðîèòñÿ âñå åå äàëüíåéøåå òâîð÷åñòâî. Öâåòàåâà ëþáèò àíòèòåçó, åå ñòèëü èñêëþ÷èòåëüíî ÿðîê è äèíàìè÷åí, îí êàê áû ðàññ÷èòàí íà ñèëüíåéøåå ãèïíîòè÷åñêîå âîçäåéñòâèå, íà "÷àðó". Àíòîíèìû Öâåòàåâîé óïîòðåáëÿþòñÿ äëÿ õàðàêòåðèñòèêè ñóáúåêòèâíûõ ïåðåæèâàíèé ãåðîèíè, ÿâëåíèé ïðèðîäû, êàêèõ-ëèáî äåéñòâèé è ïðèçíàêîâ ïðåäìåòà: âäîõ - âûäîõ, ðîäíàÿ - ÷óæàÿ, ïåðâûé - ïîñëåäíèé, íà÷àë - êîí÷èë, áëèçü - äàëü, ðîäèëàñü - óìðó, òîøíî - ñëàäêî, ëþáèòü - íåíàâèäåòü è ò.ä. Ãëàâíàÿ ôóíêöèÿ àíòîíèìîâ â ïîýòè÷åñêîì òâîð÷åñòâå Öâåòàåâîé — êîíòðàñò. Çäåñü îïÿòü âñïîìèíàþòñÿ ëó÷øèå îáðàçöû æåíñêîé ïîýçèè, èñïîëüçóþùèå ýòîò õóäîæåñòâåííûé ïðèåì, ñ ïîìîùüþ êîòîðîãî áîëåå ÿðêî ïåðåäàþòñÿ ÷óâñòâà, ýìîöèè, ïåðåæèâàíèÿ, îòíîøåíèå ê ìèðó è ëþäÿì (ïîäîáíîå âñòðå÷àì è â ïîýçèè Ãèïïèóñ). Íåóåìíàÿ ôàíòàçèÿ Öâåòàåâîé ïîçâîëÿåò åé íàõîäèòü íîâûå èíäèâèäóàëüíûå êîíòðàñòû. Èíîãäà îíà ñîâìåùàåò, êàçàëîñü áû íåñîâìåñòèìûå ïîíÿòèÿ (îêñþìîðîí):

Ледяной костер — огневой фонтан!

Высоко несу свой высокий стан...

Ïîýçèÿ Öâåòàåâîé, ÷óòêàÿ íà çâóêè ðàçëè÷àëà ãîëîñà áåñ÷èñëåííûõ äîðîã, óõîäÿùèõ â ðàçíûå êîíöû ñâåòà, íî îäèíàêîâî îáðûâàþùèõñÿ â ïó÷èíå âîéíû: "Ìèðîâîå íà÷àëîñü âî ìãëå êî÷åâüå..."  êàíóí ðåâîëþöèè Öâåòàåâà âñëóøèâàåòñÿ â "íîâîå çâó÷àíèå âîçäóõà". Ðîäèíà, Ðîññèÿ âõîäèëà â åå äóøó øèðîêèì ïîëåì è âûñîêèì íåáîì. Îíà æàäíî ïüåò èç íàðîäíîãî èñòî÷íèêà, ñëîâíî ïðåä÷óâñòâóÿ, ÷òî íàäî íàïèòüñÿ â çàïàñ — ïåðåä áåçâîäüåì ýìèãðàöèè. Ïå÷àëü ïåðåïîëíÿåò åå ñåðäöå.  òî âðåìÿ, êàê ïî ñëîâàì Ìàÿêîâñêîãî "óíè÷òîæèëèñü âñå ñåðåäèíû", è "çåìíîé øàð ñàìûé íà äâå ðàñêîëîëñÿ ïîëóøàðèé ïîëîâèíû" — êðàñíóþ è áåëóþ. Öâåòàåâà ðàâíî ãîòîâà áûëà îñóäèòü è òåõ è äðóãèõ — çà êðîâîïðîëèòèå:

Âñå ðÿäêîì ëåæàò, —

Не развесть межой.

Поглядеть: солдат!

Где свой, где чужой?

Все более заявляла о себе тема Родины и в поэзии Ахматовой. Это тема, бывшая для нее, как показало время, органичной, помогла ей в годы первой мировой войны занять позицию, заметно отличавшуюся от официальной пропагандистской литературы. Здесь можно говорить о ее страстном пацифизме, покоившемся на религиозной евангелистской основе.

Не напрасно молебны служились,

О дожде тосковала земля:

Красной влагой тепло окропилось

Затоптанные поля.

В стихотворении "Молитва", поражающем силой самоотреченного чувства, она молит судьбу о возможности принести в жертву России все, что имеет:

Дай мне горькие годы недуга,

Задыханья, бессонницу, жар,

Отыми и ребенка, и друга,

И таинственный песенный дар —

Так молюсь за твоей литургией

После стольких томительных дней,

Чтобы туча над темной Россией

Стала облаком в славе лучей.

 ýòèõ ñòèõàõ — ïðîäîëæåíèå òðàäèöèé æåíñêîé ïîýçèè èçëîæåíèÿ ñâîèõ ÷óâñòâ â ôîðìå ìîëèòâû. Ñâîåãî ðîäà èòîãîì, ïðîéäåííûì Àõìàòîâîé äî ðåâîëþöèè ñëåäóåò ñ÷èòàòü ñòèõîòâîðåíèå, íàïèñàííîå â 1917 ãîäó:

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: "Иди сюда,

Оставь свой край глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда".

Здесь Ахматова выступала как страстный гражданский поэт яркого патриотического направления. Строгая, приподнятая, библейская форма стихотворения, заставляющая вспомнить пророков-проповедников — все в данном случае соразмерно своей величественной и суровой эпохе. Здесь нет ни понимания революции, ни ее приятия, но в нем страстно прозвучал голос той интеллигенции, которая сделала главный выбор: осталась вместе со своим народом. Тут сыграли роль и национальная привязанность к своей земле, и внутренняя культурно-демократическая основа, присущая русской интеллигенции.

Путь, пройденный к тому времени и Ахматовой и Цветаевой — это путь постепенного, но последовательного отказа от замкнутости душевного мира. Глубина и богатство духовной жизни, серьезность и высота моральных требований неуклонно выводили их на дорогу интересов более широких, чем любовная и камерная лирика.

2.3. Эволюция Ахматовой от "я" до "мы" и трагическое одиночество Цветаевой

Ìåæäó ðàííåé ëþáîâíîé ëèðèêîé è ïîçäíèì òâîð÷åñòâîì è Àõìàòîâîé è Öâåòàåâîé — îãðîìíàÿ ïîëîñà: òóò áûëè ñìåðòü, ðàçðóõà, ïîòåðè, ïðåäàòåëüñòâà, ïåðåâåðíóòûé áûò, áåçûñõîäíîå îùóùåíèå êàòàñòðîôû, áûëî âñå, ÷òî òîëüêî ìîæåò âûïàñòü íà äîëþ ÷åëîâåêà, çàñòèãíóòîãî ñìåíîé ýïîõè. Íî êàê âñå æèâîå, èõ ëèðèêà ïðîäîëæàëà æèòü, îòêàçûâàëàñü áûòü íàäãðîáíûì óêðàøåíèåì. "Ñêðûòûé äâèãàòåëü" ïîýçèè Öâåòàåâîé — æàäíàÿ òÿãà ê Æèçíè. Íå â ñóæåíîì ïîíèìàíèè, êàê ïðîñòîå æèçíåëþáèå, à íåêîå ÿçû÷åñêîå îùóùåíèå ñåáÿ, ñòðåìëåíèå âñå ïî÷óâñòâîâàòü è âñå ïåðåæèòü, íåêîå "âñåõîòåíèå". Ìàðèíà ïîðèöàåò Ñîçäàòåëÿ â ñòèõîòâîðåíèè "Ìîëèòâà":

Ты сам мне подал — слишком много!

Я жажду — сразу всех дорог!

Всего хочу...

И даже у Ахматовой в таком мрачном стихотворении, как "Все расхищено, предано, продано..." можно было услышать доброжелательное любопытство и интерес к новому миру:

Все расхищено, предано, продано,

Черной смерти мелькало крыло,

Все голодной тоскою изглодано,

Отчего же мне стало светло?

Старый мир был разрушен, новый только начинал жить. Для Ахматовой, Цветаевой и многих других, разрушенное прошлое было хорошо знакомым и обжитым домом. И все же внутренняя сила жизни заставляла посреди обломков старого и незнакомого нового продолжать творить поэзию.

Çàìåòíî ìåíÿåòñÿ â 20-30 ãîäû ïî ñðàâíåíèþ ñ ðàííèìè êíèãàìè è òîíàëüíîñòü òîãî ðîìàíà ëþáâè, êîòîðûé äî ðåâîëþöèè âðåìåíàìè îõâàòûâàë ïî÷òè âñå ñîäåðæàíèå ëèðèêè Àõìàòîâîé. Íà÷èíàÿ óæå ñ "Áåëîé ñòàè", íî îñîáåííî â "Ïîäîðîæíèêå", "Anno Domini" è â ïîçäíåéøèõ öèêëàõ ëþáîâíîå ÷óâñòâî ïðèîáðåòàåò ó íåå áîëåå øèðîêèé è áîëåå äóõîâíûé õàðàêòåð. Îò ýòîãî îíî íå ñäåëàëîñü ìåíåå ñèëüíûì. Íàîáîðîò, ñòèõè, ïîñâÿùåííûå ëþáâè, èäóò ïî ñàìûì âåðøèíàì ÷åëîâå÷åñêîãî äóõà. Îíè íå ïîä÷èíÿþò ñåáå âñåé æèçíè, âñåãî ñóùåñòâîâàíèÿ, êàê ýòî áûëî ïðåæäå, íî çàòî âñå ñóùåñòâîâàíèå, âñÿ æèçíü âíîñèò â ëþáîâíîå ïåðåæèâàíèå âñþ ìàññó ïðèñóùèõ èì îòòåíêîâ. Íàïîëíèâøèñü ýòèì îãðîìíûì ñîäåðæàíèåì, ëþáîâü ñòàëà íå òîëüêî íåñðàâíåííî áîëåå áîãàòîé è ìíîãîöâåòíîé, íî è ïî-íàñòîÿùåìó òðàãåäèéíîé â ìèíóòû ïîòðÿñåíèé. Áèáëåéñêàÿ, òîðæåñòâåííàÿ ïðèïîäíÿòîñòü àõìàòîâñêèõ ëþáîâíûõ ñòèõîâ ýòîãî ïåðèîäà îáúÿñíÿåòñÿ ïîäëèííîé âûñîòîé, òîðæåñòâåííîñòüþ è ïàòåòè÷íîñòüþ çàêëþ÷åííîãî â íåì ÷óâñòâà. Íå ñëó÷àéíî, ê êîíöó 20-õ ãîäîâ, íî â îñîáåííîñòè â 30-å ãîäû, Àõìàòîâó íà÷èíàåò ïðèâëåêàòü áèáëåéñêàÿ îáðàçíîñòü è àññîöèàöèè ñ åâàíãåëüñêèìè ñþæåòàìè. Àõìàòîâà íà ïðîòÿæåíèè 30-õ ãîäîâ ðàáîòàåò íàä ñòèõàìè, ñîñòàâèâøèìè ïîýìó "Ðåêâèåì", ãäå îáðàçû Ìàòåðè è êàçíèìîãî Ñûíà ñîîòíåñåíû ñ åâàíãåëüñêîé ñèìâîëèêîé. Áèáëåéñêèå îáðàçû è ìîòèâû, òðàäèöèîííî èñïîëüçîâàâøèåñÿ â æåíñêîé ïîýçèè, äàâàëè âîçìîæíîñòü ïðåäåëüíî ðàñøèðèòü âðåìåííûå è ïðîñòðàíñòâåííûå ðàìêè ïðîèçâåäåíèé, ÷òîáû ïîêàçàòü, ÷òî ñèëû Çëà, âçÿâøèå â ñòðàíå âåðõ, âïîëíå ñîîòíîñèìû ñ êðóïíåéøèìè îáùå÷åëîâå÷åñêèìè òðàãåäèÿìè. Àõìàòîâà íå ñ÷èòàåò ïðîèñøåäøèå â ñòðàíå áåäû íè âðåìåííûìè íàðóøåíèÿìè çàêîííîñòè, êîòîðûå ìîãëè áû áûòü ëåãêî èñïðàâëåíû, íè çàáëóæäåíèÿìè îòäåëüíûõ ëèö. Áèáëåéñêèé ìàñøòàá çàñòàâëÿåò ìåðèòü ñîáûòèÿ ñàìîé êðóïíîé ìåðîé. Âåäü ðå÷ü øëà îá èñêîâåðêàííîé ñóäüáå íàðîäà, î ãåíîöèäå, íàïðàâëåííîì ïðîòèâ íàöèè è íàöèé, î ìèëëèîíàõ áåçâèííûõ æåðòâ, îá îòñòóïíè÷åñòâå îò îñíîâíûõ îáùå÷åëîâå÷åñêèõ ìîðàëüíûõ íîðì. Àõìàòîâà ïðåêðàñíî ïîíèìàëà ñâîþ îòâåðæåííîñòü â ãîñóäàðñòâå-çàñòåíêå:

Не лирою влюбленного

Иду пленять народ —

Трещотка прокаженного

В моей руке поет.

Успеете нахаяться,

И воя, и кляня.

Я научу шарахаться,

Вас, смелых, от меня.

Хотя Солженицын считал, что "Реквием" слишком личен и субъективен и, что личный момент "я была тогда с моим народом" — придавил всеобщий; "Реквием" — это подлинно народное произведение. Не только в том смысле, что он отразил и выразил великую народную трагедию, но и по своей поэтической форме, близкой к народной причети. "Сотканный" из простых "подслушанных", как пишет Ахматова, слов, он с большой поэтической и гражданской силой выразил свое время и страдающую душу народа. Цикл "Реквием" не существует в поэзии поэтессы изолировано. Мир поэзии Ахматовой — мир трагедийный. Мотивы беды и трагедии воплощались в ранней поэзии как мотивы личные. В 20-е годы личное и общее единоборствовали в ахматовской поэзии. Только после страшных переживаний, выпавших на долю Ахматовой в 30-40-х годах, ей удалось синтезировать оба эти начала. И характерно, что она находит решение не в радости, не в экстазе, а в скорби и в страданиях. "Реквием" и "Поэма без героя" — два ярких примера взаимопроникновения личного и общего. В "Реквиеме" отчаяние матери не обособляет ее. Наоборот, через свою скорбь она прозревает страдания других. "Мы" и "я" становятся почти синонимами. Ахматова сама предугадала, чем станет ее "Реквием":

И если зажмут мой измученный рот,

Которым кричит стомильонный народ...

Предельное одиночество не перерождается в эгоцентрическое замыкание в собственной боли. Душа Ахматовой открыта:

Îïÿòü ïîìèíàëüíûé ïðèáëèçèëñÿ ÷àñ.

Характеристики

Список файлов сочинения