30390-1 (637546), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Явившись раз к высокопоставленному лицу, Пушкин застал его валяющимся на диване и зевающим от скуки. При входе поэта лицо, разумеется, и не подумало изменить позы, а когда Пушкин, передав что было нужно, хотел удалиться, то получил приказание произнести экспромт.

— Дети на полу — умный на диване,— сквозь зубы сказал раздосадованный Пушкин.

— Ну, что же тут остроумного,— возразила особа,— дети на полу умный на диване. Понять не могу... Ждал от тебя большего.

Пушкин молчал, и когда особа, повторяя фразу и перемещая слоги, дошла наконец до такого результата: детина полуумный на диване, то, разумеется, немедленно и с негодованием отпустила Пушкина.

ЛЮБОПЫТНЫЙ

Что ж нового? —

“Ей Богу, ничего”. —

Эй, не хитри: ты верно что-то знаешь,

Не стыдно ли, от друга своего,

Как от врага, ты вечно все скрываешь.

Иль ты сердит? Помилуй, брат, за что?

Не будь упрям: скажи ты мне хоть слово.

“Ох, отвяжись, я знаю только то,

Что ты дурак, да это уж не ново”.

Известно враждебное отношение Пушкина к командировке, сделанной ему Воронцовым,— исследовать саранчу в южных степях Новороссии.

Командировка придумана была Воронцовым с целью дать Пушкину случай отличиться по службе, а Пушкин принял поручение это за желание надсмеяться над ним, и всем известен тот шуточный рапорт в стихах о саранче, который был представлен Пушкиным вместо деловой бумаги:

Саранча летела, летела

И села.

Сидела, сидела — все съела

И вновь улетела.

Более всего оскорбляло самолюбие поэта то обстоятельство, что Воронцов игнорировал в нем поэта и видел лишь чиновника. Конечно, впредь такой чиновник особых поручений навсегда был избавлен от каких-либо командировок.

Внимание Императора Николая Павловича долгое время удерживала на себе Калькутта...

Однажды государь спрашивает поэта во время какого-то постороннего разговора:

— Как ты думаешь о Калькутте?

— Как о мечте Вашего Величества,—ответил находчивый поэт.

В одном литературном кружке, где собиралось более врагов и менее друзей Пушкина, куда он и сам иногда заглядывал, одним из членов этого кружка был сочинен пасквиль на поэта, в стихах, под заглавием "Послание к поэту".

Пушкина ждали в назначенный вечер, и он, по обыкновению опоздав, приехал. Все присутствовавшие были, конечно, в возбужденном состоянии, а в особенности автор “Послания”, не подозревавший, что Александр Сергеевич о его проделке уже предупрежден.

Литературная часть вечера началась чтением именно этого “Послания”, и автор его, став посредине комнаты, громко провозгласил:

— “Послание к поэту”! — Затем, обращаясь в сторону, где сидел Пушкин, начал:

— Дарю поэта я ослиной головою...

Пушкин быстро перебивает его, обращаясь более о сторону слушателей:

— А сам останется с какою? Автор смешался:

— А я останусь со своею.

— Да вы сейчас дарили ею?

Последовало общее замешательство. Сраженный автор замолк на первой фразе, а Пушкин, как ни в чем не бывало, продолжал шутить и смеяться.

В Одессе интересно знакомство Пушкина с графом Ланжероном.

Этот французский эмигрант, один из знаменитых генералов великой брани против Наполеона, имел слабость считать себя поэтом. Он писал на французском языке стихи и даже драмы.

Однажды, сочинив трагедию, Ланжерон дал ее Пушкину, чтобы тот, прочитав ее, высказал свое мнение.

Александр Сергеевич продержал тетрадь несколько недель и как не любитель галиматьи не читал ее.

Через несколько времени, при встрече с поэтом, граф спросил:

— Какова моя трагедия?

Пушкин был в большом затруднении и старался отделаться общими выражениями, но Ланжерон входил в подробности, требуя особенно сказать о двух главных героях драмы. Поэт разными изворотами заставил добродушного генерала назвать по именам героев и наугад отвечал, что такой-то ему больше понравился.

— Так,—вскричал восхищенный автор,—я узнаю п тебе республиканца; я предчувствовал, что этот герой тебе больше понравится.

ИСТОРИЯ СТИХОТВОРЦА

Внимает он привычным ухом Свист;

Марает он единым духом Лист;

Потом всему терзает свету Слух;

Потом печатает — ив Лету Бух1

Пушкин, живя в южной России, собрался куда-то за несколько сот верст на бал, где и надеялся увидеть предмет своей тогдашнем любви. Но, приехав в город, он в гостинице сел понтировать до бала с каким-то заезжим помещиком и проиграл в

карты всю ночь до позднего утра, так что прогулял и деньги, и бал, и любовь.

Там же на юге, в Екатеринослав, к Пушкину, жившему в непривлекательной избушке на краю города, явились однажды два нежданных и непрошенных посетителя.

Это были местный педагог и помещик, горячие поклонники поэта, желавшие во что бы то ни стало увидеть Пушкина “собственными глазами”.

Пушкин в это время завтракал и вышел к гостям, жуя булку с икрой и держа в руке недопитый стакан красного вина.

— Что вам угодно? — досадливо спросил поэт.

— Извините, Александр Сергеевич... Но мы пришли посмотреть великого писателя.

— Ну, значит, вы теперь видели великого писателя... До свиданья, господа!

Однажды Пушкин письменно обратился к издателю одного журнала, в котором он сотрудничал, с просьбой выдать ему причитающийся гонорар. Редакция ответила ему запросом, когда ему удобнее получить деньги: в понедельник или во вторник, и получит ли он все двести рублей сразу или сначала только сто. Поэт огвечал лаконичной запиской: "Понедельник лучше вторника, а двести лучше ста”.

Император Николай Павлович всегда советовал Пушкину бросить карточную игру, говоря;

— Она тебя портит!

— Напротив, Ваше Величество,—отвечал поэт,— карты меня спасают от хандры.

— Но что ж после этого твоя поэзия?

— Она служит мне средством к уплате моих карточных долгов. Ваше Величество.

И действительно, когда Пушкина отягощали карточные долги, он садился за рабочий стол и в одну ночь отрабатывал их с излишком Таким образом, например, у него написан “Граф Нулин”.

К концу 1826 года Пушкин должен был немедленно, согласно Высочайшему повелению, оставить село Михайловское и отправиться в Москву.

По дороге он остановился в Пскове в одной харчевне и попросил чего-нибудь закусить. Подали щей, с неизбежною приправою нашей народной кухни — малою толикою тараканов. Преодолев брезгливость, Пушкин хлебнул несколько ложек и, уезжая, оставил — углем или мелом — на дверях (говорят, нацарапал перстнем на оконном стекле) следующее четверостишие:

Господин фон Адеркас,

Худо кормите вы нас:

Вы такой же ресторатор,

Как великий губернатор!

Среди поэтов, окружавших Пушкина, видное место занимал некий Подолинский, многими стихами которого великий поэт нередко восхищался. Особенно нравились ему следующие:

Когда стройна и светлоока,

Передо мной стоит она,

Я мыслю: гурия пророка

С небес на землю сведена...

Стихи эти он, применяя к Анне Петровне Керн, однажды пародировал так:

Когда стройна и светлоока,

Передо мной стоит она.

Я мыслю: “В день Ильи-пророка,

Она была разведена!”

С семейством Натальи Николаевны Гончаровой, будущей супруги своей, он познакомился в 1828 году на балу, когда ей было лишь шестнадцать лет. Через два года молва о необыкновенной красоте девицы Гончаровой усилила в сердце Пушкина искру страсти, запавшую при первой встрече, превратив ее в неукротимый пламень.

Я восхищен, я очарован,

Короче — я огончарован,

— шутливо говорил он своим друзьям, рассказывая им о предмете своей любви.

НА В...ВА

Составлен он из подлой спеси

Я не видал негодней смеси:

В сражении он трус, в трактире он бурлак,

В передней он подлец, в гостиной он дурак.

Очень забавен шуточный рассказ в письме Пушкина к другу П. А. Плетневу о хозяйственных делах своих:

“У меня, слава Богу, все тихо, жена здорова... Дома произошла у меня перемена управления. Бюджет эко-нома моего, Александра Григорьевича, оказался ошибочен — я потребовал отчетов; заседание было столь же бурное, как и то, в коем уничтожен был предшественник его, Иван Григорьевич; вследствие сего Александр Григорьевич сдал управление Василью (за коим блохи другого рода). В тот же день повар мой явился с требованием отставки; сего управляющего хотят отдать в солдаты, и он едет хлопотать о том в Москву — вероятно, явится к тебе.

Отсутствие его мне будет ощутительно, но, может быть, все к лучшему. Забыл я тебе сказать, что Александр Григорьевич при отставке получил от меня в роде аттестата плюху, за что он, было, вздумал произвести возмущение и явился ко мне с военною силою, т. е. с квартальным, но это обратилось ему же во вред. ибо лавочники, проведав обо всем, засадили, было, его в тюрьму, от коей по своему великодушию избавил я его... Мои дела идут помаленьку, печатаю incognito мои повести Белкина; первый экземпляр перешлю тебе. Прощай, душа. Да не забудь о ломбарде порасспросить”.

Пpo одну из своих знакомых Пушкин однажды сказал такой экспромт:

Черна, как галка.

Суха, как палка,—

Увы! - весталка,

Тебя мне жалко!

Дельвиг, однокашник Пушкина, незадолго до смер ти стал вести очень разгульную жизнь. Однажды, сильно выпивши, растрепанный является он к Пушкину. Поэт из жалости стал убеждать своего товарища переменить свой образ жизни. Однако же на все доводы Пушкина Дельвиг отвечал с отчаянием, что, мол, жизнь земная не для него:

— А вот уж на том свете исправимся.

— Помилуй,—говорит Пушкин, рассмеявшись,—да ты посмотри на себя в зеркало, впустят ли тебя туда с такой рожей?

Забавен рассказ самого Гоголя о попытках его познакомиться с Пушкиным, когда он еще не имел права на это в своем звании писателя.

Впоследствии он был, представлен ему на вечере у П. А. Плетнева, но прежде и тотчас по приезде в Санкт-Петербург (кажется, в 1829 году) Гоголь, движимый потребностью видеть поэта, который занимал его воображение еще на школьной скамье, прямо из дома отправился к нему. Чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость и, наконец, у самых дверей квартиры развилась до того, что он убежал в кондитерскую и потребовал рюмку ликера... Подкрепленный им, он снова возвратился на приступ, смело позвонил и на свой вопрос: “Дома ли хозяин?”, услыхал ответ слуги: “Почивают!”. Было уже поздно на дворе. Гоголь с великим участием спросил:

“Верно, всю ночь работал?”.—“Как же, работал,—отвечал слуга,— в картишки играл”. Гоголь признался, что это был первый удар, нанесенный его школьной идеализации.

Он не представлял себе Пушкина до тех пор иначе, как окруженного постоянно облаком вдохновения.

Из жизни Пушкина в Кишиневе, где он пропел около трех лет, рассказывают между прочими следующие два анекдота.

Какая-то молдавская барыня любила снимать свои башмаки, садясь на широкий молдавский диван. Пушкин подметил эту наклонность барыни и стащил однажды ее башмаки. Нужно заметить, что тогдашний башмак снимался легко. Это была скорее туфля, а не нынешний башмак, охватывающий ногу плотно и далеко выше щи колотки. Когда нужно было вставать, то барыня, не найдя башмаков и не желая поставить себя в неловкое положение, прошлась в чулках до дверей, где Пушкин возвратил ботинки по принадлежности, из-винясь в нечаянно совершенном им поступке.

В Кишиневе на Золотой улице был в то время магазин мод какой-то m-nie N. У нее была дочь, красавица. Вот как-то раз Пушкин едет верхом по улице с другими, а дочь эта стояла в это время на крыльце. Пушкин как завидел ее, то верхом прямо на крыльцо и въехал. Другим пришлось уже вывести его оттуда, до такой степени он перепугал девушку. В наказание за эго Ий-зов продержал его день без сапог.

Пушкин говаривал, что как скоро ему понравится женщина, то, уходя или уезжая от нее, он долго продолжает быть мысленно с нею и в воображении увозит ее с собою, сажает ее в экипаж, предупреждаег, что в таком-то месте будет толчок, одевает ей плечи, целует у нее руку и проч. Однажды княгиня Вяземская, посылая к нему слугу, велела спросить, с кем он в тот день уезжает.

— Скажи, что сам-третей,— отвечал Пушкин.

— Третьего, верно, ты,— заметил князь Вяземский своей жене.

Не можем пропустить забавной фразы, встреченной в эпизоде о странствованиях Онегина, после стиха:

“Я жил тогда в Одессе пыльной”. Вот она

...Я жил поэтом

Без дров зимой, без дрожек летом.

Александр Сергеевич однажды пришел к своему приятелю И. С. Тимирязеву. Слуга сказал ему, чго господа ушли гулять и скоро возвратятся. Пушкин остался дожидаться их. В зале у Тимирязевых был большой камин, а на столе лежали орехи. Перед возвращением Тимирязевых домой Пушкин взял орехов, залез в камин и, скорчившись обезьяною, стал их щелкать. Можно себе представить удивление хозяев, когда они возвратились домой и застали Пушкина в этом положении.

Между разными субъектами, с которыми нередко приходилось сталкиваться Пушкину в Кишиневе, особенно замечателен армянин, коллежский советник Арт. Мак. Х-в, бывший одесский почтмейстер. За битву свою с козлом между театром и балконом, где находилось все семейство графа Ланжерона, принужден был оставить эту должность и перешел на службу в Кишинев. Это был человек лет за пятьдесят, чрезвычайно маленького роста, как-то переломленный набок, с необыкновенно огромным носом, гнусивший и беспощадно ломавший любимый им французский язык, страстный охотник шутить и с большой претензией на остроту и любезность. Не упускал кстати и некстати приговаривать: "Что за важность, и мой брат, Александр Макарыч, тоже автор” и т. п. Пушкин с ним встречался во всех обществах и говорил с ним не иначе, как по-французски. Х-в был его коньком; Александр Сергеевич при каждой встрече обнимался с ним и говорил, что когда бывает грустен, то ищет встречи с Х-вым, который всегда “отводит его душу”. Х-в в “Черной шали” Пушкина принял на свой счет “армянина”. Шутники подтвердили это, и он давал понять, что действительно кого-то отбил у Пушкина. Этот, узнав, не давал ему покоя и, как только увидит Х-ва (что случалось очень часто), начинал читать “Черную шаль”. Ссора и неудовольствие между ними обыкновенно оканчивались смехом и примирением, которое завершалось тем, что Пушкин бросал Х-ва на диван и садился на него верхом (один из любимых тогда приемов Пушкина), приговаривая: “Не отбивай у меня гречанок!”. Это нравилось Х-ву, воображавшему, что он может быть соперником. По желанию Пушкина, на печати Х-в был вырезан верхом на козле, с надписью кругом: “Еду не свищу, а наеду—не спущу”,

ЭПИГРАММА НА СМЕРТЬ СТИХОТВОРЦА

Покойник Клят в раю не будет:

Творил он тяжкие грехи.

Пусть Бог дела его забудет,

Как свет забыл его стихи!

В Кишиневе Пушкин имел две дуэли. Одну из-за карт с каким-то офицером Дуэль была оригинальная.

Пушкин явился с черешнями, и пока 3. целился в него, преспокойно ел ягоды. 3. стрелял первым, но не попал. Наступила очередь Пушкина; вместо выстрела наш поэт спросил:

— Довольны ли вы?

И когда 3. бросился к Пушкину в объятья, он оттолкнул его и со словами: “Это лишнее!” спокойно удалился.

Характеристики

Список файлов сочинения