30325-1 (637532), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Возврата солнечного ждал
Недостигаемый грозою,
И буре немощному вою
С какой-то радостью внимал .
“ЦЫГАНЫ”
Подобно птичке беззаботной,
И он. изгнанник перелетный,
Гнезда надежного не знал
И ни к чему не привыкал,
Кому везде была дорога,
Гнезде была ночлега сень
Над одинокой головою
И гром нередко грохотал;
Но он беспечно под грозою,
И в ведро ясное дремал.
В романтической коллизии последней южной поэмы Пушкина особенно резко обозначилось противостояние двух ипостасей человеческой личности — естественно-природной и общественно-исторической, — что Пушкин и пытался отразить в монологе Алеко у колыбели младенца:
От общества, быть может, я
Отъемлю ныне гражданина — .
“ Что нужды — я спасаю сына.
Нравственный выбор поэта здесь очевиден — романтический протест против буржуазной цивилизации заставляет искать идеального воплощения гармонии в мире природы и обычая. Но в финале поэмы пессимистичсски подчеркивается недостижимость этого идеала:
Но счастья нет и между вами,
Природы бедные сыны! . .
И под издранными шатрами
Живут мучительные сны.
И ваши сени кочевые
В пустынях не спаслись от бед,
И всюду страсти роковые
И от судеб защиты нет.
Вернулся к своему замыслу Пушкин лишь в Михайловском. “Знаешь ли мои занятия? — писал он брату в первых числах ноября 1824 г., — до обеда пишу записки, обедаю поздно. . .”. “Образ жизни моей все тот же, — повторил он через несколько дней, — стихов нс нишу, продолжаю свои записки. . .”. Судя по некоторым данным. работа над записками в ту пору двигалась довольно скоро и, очевидно, вчерне была закончена летом 1825 г. Уже в сентябре этого года Пушкин сообщал П. А. Катенину: “Стихи покаместь я бросил и пишу свои, то есть переписываю набело скучную, сбивчивую черновую тет-радь”. Изучение рабочих тетрадей Пушкина михайловской поры приводит к несомненному выводу, что до нас не дошла по крайней мере одна рабочая тетрадь того времени (ниже мы будем называть ее Михайловской тетрадью), в которой были черновики большей части “Бориса Годунова” (те сцены, начиная с шестой, которые записывались летом и осенью 1825 г.), поэмы “Граф Нулин” (созданной 13— 14 декабря 1825 г.), конца глав пятой и почти всей шестой “Евгения Онегина” (над ними Пушкин работал уже в 1826 г.), а также ряда стихотворений 1825—1826 гг.: “Вакхическая песня”, “Сцена изФауста”, “Зимний вечер”, “Ода Хвостову”, “19 октября” (“Роняет лес багряный свой убор”), 1 и II “Подражания Корану”, “Пророк”, “Песни о Стеньке Разине” и др. Мы полагаем, что. предназначив в ноябре 1824 г. Михайловскую тетрадь для работы над записками, Пушкин вскоре начал, по своему обыкновению, вести здесь параллельно и другие записи, — чем дальше, тем больше, — превратив ее, по окончании черновика записок, в главную рабочую тетрадь, так как тетрадь ПД, № 835 примерно с июня—июля 1825 г. использовалась исключительно для онегинских строф.
Что дошло до нас из записок Пушкина?
Из кишиневских записей — два листочка, вырванные из тетради ПД. № 832, с дневниковыми записями от 2— 9 апреля, 4 мая—6 июня 1821 г., а также фрагмент вступления, о котором пойдет речь ниже.
Из первоначальных черновых записей михайловскои поры — записанный на отдельном листке и датированный 19 ноября 1824 г. отрывок о посещении поэтом Петра Абрамовича Ганнибала (XII. 304).
Из окончательной беловой рукописи — отрывок о Карамзине.
Составить но этим отрывкам какое-нибудь мнение об общем плане и характере записок, казалось бы. крайне затруднительно. Судить об этом помог бы тот /канровып образец, на который Пушкин ориентировался, приступая к собственным мемуарам. О том, что таковой, в принципе, существовал, как нам кажется, не приходится сомневаться: осваивая новый для себя жанр, Пушкин обычно отталкивался от какого-то классического образца. отходя от него довольно далеко в процессе развития собственного замысла
3начит, в своих записках Пушкин следовал не за “Исповедью” Руссо с ее установкой на повествование о личной жизни, на самоанализ. И здесь следует вспомнит”). что в пушкинское время подлинного расцвета достиг иной образец жанра мемуаров, о котором в 1835 г. В. Г. Велипский писал: “К числу самых необыкновенных явлений в умственном мире нашего времени принадлежат записки. или memoires. Это истинные летописи наших времен.) И в самом деле. что может быть любопытнее этих записок: это история, это роман, это драма, это все, что угодно. . .” справедливо связывая возникновение этого жанра с бурной эпохой Великой французской революции, неожиданно обнаружившей тесную связь личной жизни и исторического бытия человека. В 1820-е гг. такого рода записки только-только начинали проникать и печать, и одним из первых произведений этого жанра стало “Десятилетнее изгнание” Ж. де Сталь, вышедшее в спет спустя четыре года после ее смерти, в 1821 г. Именно к этому году Пушкин относил начало работы над своими записками.
Kaк известно, для молодого Пушкина много значило сходство судеб.
Давно замечено, что в черновик “Записки о народном воспитании”, над которой Пушкин работал в Михайловском в ноябре 1826 г. но заданию Николая 1, должны были войти некоторые позднейшие вставки — но крайней .мере три, и в каждом случае здесь помечено Пушкиным: “из записок”, а в первом из них даже конкретнее: “из записок 2 глава”. В развитие этих помет в окончательный текст “Записки” включены рассуждения, которыг. как отметил в 1923 г. Б. В. Томашевский. имеют несомненное текстуальное совпадение с рассуждениями.
Ориентация Пушкина на мемуары Ж. де Сталь позволяет представить, каков был характер его собственных записок: они принадлежали несомненно к жанру исторической публицистики и были посвящены политическим судьбам пушкинского поколения. Это не только определяет перспективу развития прозы Пушкина,^ но бросает свет и па другие его замыслы 1824—1825 гг. Ряд стихотворений этих лет возникает в прямой связи с его записками, ретроспективно воссоздавая события и настроения прошедших лет: “К чему холодные сомненья”, “Вакхическая песня”, “Фонтану Бахчисарайского дворца”, “К***” (“Я помню чудное мгновенье”), “19 октября” (“Роняет лес багряный свой убор”).
Именно в ходе работы над записками Пушкин не только в полной Mеpe овладел языком прозы, но и остро ощутил исторический пульс своего времени: заметим, что после посещения Михайловского в январе 1825 г. И. И. Пущиным, открывшим другу существование в России тайного общества, поэт смог иными глазами взглянуть на былые встречи с вольнолюбцами в Петербурге, Кишиневе. Каменке, Киеве, Одессе.
Ожидание скорых перемен в своей судьбе связывается is 1825 г. с неминуемыми грядущими событиями. В стихотворении “19 октября” Пушкин уверенно предрекает:
Пора и мне . . . пируйте, о друзья!
Предчувствую отрадное свиданье
Запомните ж поэта предсказанье:
Промчится год, и с вами снова я...
Характерно, что летом и осенью 1825 г., когда особенно интенсивно идет работа над “Борисом Годуновым” и автобиографическими записками, роман “Евгений Онегин” останавливается. Задачи русской национальной литературы Пушкин в это время практически решал в двух сферах творчества — в трагедии и в мемуарах. Обращение к русской истории в “Борисе Годунове”, возможно, было подсказано декабристской критикой. Но Пушкин избирает сложнейшую эпоху национальной истории не для того, чтобы извлечь из нее наглядный “урок царям”, — подобно Рылееву, который, не скрывая преступления Годунова, рисовал его в облике просвещенного властителя
(В автобиографических записках Пушкин “метафизическим языком” (“языком мыслей”) повествовал о стремлениях своего поколения, вдохновленного идеями “европейской образованности” (за этим понятием для Пушкина стояли прежде всего просветительские идеалы “свободы, равенства и братства”)
Пушкин еще не собирается писать цикл: стихотворение “Смутясь, нахмурился пророк” переписывается набело в тетради ПД, № 833 под заглавием “..Подражание Корану". Из главы „Слепый" в 42 стихах” (несколько позже исправлено: “Подражания. . .” и тогда же_ перед стихотворением поставлен порядковый номер “1”)…
В начале ноября 1824 г. Пушкин пишет брату: “Я тружусь во славу Корану” (XIII, 119). Он имеет в виду стихотворение “Торгуя совестью пред бледной нищетою” (л. 38 об.), в котором также интерпретирует стих из суры “Крава”. Заметно, однако, что теперь характер ее переработки у Пушкина совершенно иной, нежели в стихотворении “С тобою древле, о всесильный”. Теперь “Подражание” имеет форму назидательной притчи, пишется изощренной строфой и обособляется особым (не “кораническим”) заголовком “Милостыня”, который появляется перед перебеленным текстом, записанным на той же стра нице, ниже трудно давшегося Пушкину черновика. В пушкиноведении существует стойкая традиция относить этот набросок к “воронцовскому” лирическому циклу (имея в виду упоминание здесь “талисмана”: “Внезапно ангел утешенья, Влетев, принес мне талисман”). Однако еще в дореволюционном академическом издании Пушкина справедливо замечено: “Этот набросок, может быть, находится в связи с ..Подражаниями Корану", к которым он близок и по месту своему в рукописи, хотя Анненков, стараясь в 1855 году провести его через цензуру, не позволявшую называть Коран ..сладостным", писал, что ..автор здесь набрасывает первый очерк известного стихотворения “Талисман”". . .”. Действительно, смысл стихотворения совершенно проясняется, если вспомнить, что, согласно легенде, в пещере на горе Тор (близ Мекки) Маго-мет по обыкновению “общался” с архангелом Гавриилом, который приносил ему очередные суры Корана. В той же пещере Магомет скрывался в ночь изгнания из Мекки.Cтихот-ворения на коранические темы, написанные уже в конце 1824 г.
Когда произошло переоформление цикла? Думается, в апреле—мае 1825 г. Хотя “Подражания Корану” и числятся в перечне произведений из Тетради Капниста, отосланной для издания 15 марта 1825 г.,^ этот цикл тогда, вероятно, состоял или из трех стихотворений, записанных в тетради ПД, № 833, или из семи, существовавших к тому времени. В новой редакции цикл был создан не позже конца мая 1825 г. (и не ранее конца апреля, когда появился набросок “В пещере тайной. . .”). Тогда Пушкиным досылались в Петербург последние стихотворения, добавленные к “тетради Капниста”, для передачи в цензуру.
Великий Пушкин, маленькое дитя! — 28 сентября 1824 г. писал Пушкину А. А. Дельвиг. — Иди, как шел, делай, что хочешь, но не сердися на меры людей и без тебя довольно напуганных! Общее мнение для тебя существует и хорошо мстит. ...) Никто из писателей русских не поворачивал так каменными сердцами нашими, как ты. Чего тебе недостает? Маленького снисхождения слабым. Не дразни их год ил^два, бога ради. Употреби получше время твоего изгнания...” ( Письмо это было отправлено на следующее утро с оказией. Вечером 30 сентября Пушкин мог уже его читать. Может быть, перекличка между советами лицейского друга и мыслями по поводу только что прочитанной к этому времени суры 80 Корана (“Слепый”) поразила Пушкина, и это сыграло роль импульса в работе над циклом.
Первоначальное содержание цикла, включавшего в себя всего три стихотворения, темы которых органически переходят из одного в другое, пока что почти лишено арабского (мусульманского) колорита. Позже, в примечаниях к циклу, заметив, что Коран есть “собрание новой лжи и старых басен”, Пушкин добавит: “.. .несмотря на сие, многие нравственные истины изложены в Коране сильным и поэтическим образом”.
Как бы то ни было, на первом этапе работы над стихотворным циклом Пушкин увлекся мотивами столь же магометанского, сколь и библейского свойства. Именно к этим генетически первым трем пушкинским “Подражаниям” наиболее применима характеристика, данная Б. В. Тома-шевским “духовным одам”, традиции которых Пушкин в данном случае использовал: “.. .жанр ..духовных од", несмотря на религиозную оболочку, вовсе не замыкался в узкой сфере религиозных размышлений. Это был жанр, широкий по охвату тем и лирических настроений. В какой-то степени этот жанр в эпоху господства оды в лирической поэзии является предшественником того рода стихотворений, которые в эпоху господства элегий отошли в область так называемых ..медитативных элегий". Особенно псалмы давали материал для развития тем, по существу никак не связанных с религиозными догмами” В конце октября 1824 г. Пушкин несомненно ознакомился в михайловской ссылке не только с французским текстом Корана, но и с обильными примечаниями к нему, а главное — с достаточно подробным жизнеописанием Ма-гомета, предпосланным переводу Савари. По всей вероятности, книги этой у Пушкина не было еще месяц назад, когда он приступил к созданию цикла, и приобрел он ее именно в связи с работой над “Подражаниями”. Результат знакомства с фактами легендарной биографии пророка сказался в новых “Подражаниях Корану”, в частности в стихотворении “Клянусь четой и нечетой”, своеобразной увертюре всего цикла. Отталкиваясь от первого стиха избранной для подражания суры 93 “Клянуся лучезарностию солнечного восхода и темнотою ночи, что господь твой не оставил тебя” (Книга Аль-Коран, с. 368), Пушкин насыщает четверостишие другими клятвами. На первый взгляд причудливо неожиданные,^ они соотнесены с главными темами цикла.
Лирический герой пушкинского цикла ни на миг не колеблется в своих побуждениях, изначально праведных: он настолько уверен в этом, что не способен даже уязвляться подозрениями. Таким образом, цикл складывался в ходе постоянного обогащения замысла и включил в себя три основных начала, доминировавших на разных этапах работы Пушкина над “Подражаниями Корану”: лирико-патетическое (в традициях “духовных од”), назидательно-проповедническое и агиографическое.
Создавая свою трагедию, Пушкин критически осмыслял опыт как русской, так и европейской драматургии. Французская классическая трагедия, образцовая по стилю, по стихам, “полным смысла, точности и гармонии”, не удовлетворяет его догматическим соблюдением единств места и времени, а также анахронизмом характеров, под мифологическими именами обнаруживающих черты французских галантных аристократов XVIIв. Приступая к созданию трагедии “Борис Годунов”, Пушкин избрал материалом для нее, может быть, самую драматическую эпоху русской истории, предшествовавшую восхождению на престол Лжедимитрия, безродного самозванца Законченная в конце 1825 г. трагедия Пушкина в следующем году не была допущена в печать и вышла в свет лишь в 1831г.
Пушкин в своей трагедии смело ломал общепризнанные в его время драматургические каноны, и это сообщило его пьесе вызывающе непривычную форму. Понятно, что прежде всего прижизненная критика обратила внимание на полнейшее разрушение двух по классицистической поэтике незыблемых единств — места и времени. Подсчитано, что в трагедии Пушкина — свыше восьмидесяти персонажей, причем более семидесяти из них действуют лишь в одной из сцен. Само это многолюдье не может не потеснить центральных героев пьесы, Бориса Годунова и Григория Отрепьева, первый из которых появляется лишь в шести, а второй — в девяти. Трагедия Пушкина посвящена событиям царствования Бориса Годунова.
Роман в стихах “Евгений Онегин” в творческой эволюции Пушкина имеет совершенно особое значение. Почти в каждой новой главе роман устремлен к неведомому будущему. В этом принципиальная разница между “Евгением Онегиным” и “ Дон-Жуаном ”. Роман в стихах был органически связан со всем пред-шествуюшнм творчеством поэта Booбщe говоря, лироэннческая интерпретация традиционного драматического сюжета была обычной для творческой манеры Пушкина конна 1810—начала 1820 гг.
БОЛДИНСКИЙ РЕАЛИЗМ
1828-1833
В пушкиноведении неоднократно отмечалось, что на рубеже 1830-х гг. творчество Пушкина приобретает новое качество, которое в полной мере обнаруживается во время Болдинской осени 1830 г., когда — на протяжении двух месяцев — из-под пера поэта выходит целая библиотека произведений. Впрочем, некоторые из них (вторая часть “Евгения Онегина”, “Маленькие трагедии”, сказки) явились воплощением замыслов предыдущих лет, что само но себе позволяет отодвинуть границу исследуемого периода к более ранним годам.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
