23142-1 (637064), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Д. Румий. Четверостишия, 4 // Персидские лирики X-XV вв. М., 1916. С. 69
Образно-метафорический план в большинстве переводов представлен как дискурс, логически развернутый и лишенный своего символического начала. В таком тексте нет конструктивных “подпорок”, воссоздающих с достаточной полнотой ситуацию языкового фрагмента. Мотылек и свеча — образы мистического суфийства, знаменующие смерть и возрождение. Перевод, как и множество подражаний, выявил поверхностный семантический слой слов, номинации, не отягощенные вторичным смыслом. Ср.:
Мотыльки вкруг светочей
Розы, соловьи —
Жизни смысл единственный:
Все в ней для любви.
Персидские песни: Мотивы Гафиза / Пер. М. Прахова // Рус.вестник. 1874. Т. 109, М 1. С. 233
Безумно порхал мотыльком я, не зная, что страх.
Погас тот огонь, — и упал мотылек обгорелый.
Хаканий. Четверостишия, 9 // Персидские лирики X—XV вв. С. 27
Отвлеченные, символические значения оказались нереализованными в русском тексте. Это обстоятельство отметил позднее Б. А. Ларин, обращаясь к памятникам восточных “литератур, очень далеких от нас по времени” (Абу-Саид Хоранский, Омар Хайям, Хафиз): “Почти не дана как раз традиция. . . При этом происходит искажение „заданного" воздействия еще и в смысле апперцепции этого памятника на фоне традиций своей (читателю) литературы”
Условно-стилевые эффекты нередко “замешаны” на западноевропейской символике, обращены к другим метафорическим системам: “Ты, Хурет, бледней, чем лилия, стала” (И. Гриневская, Баб); лилия у народов Востока — символ невинности, чистоты, свободной от чувственных помышлений; других переносных значений здесь нет.
При всем этом мы обнаруживаем, однако, способность слова проявить и актуализировать (эксплицитно, намеками, образными цепочками, скрытым цитированием) значения, определившиеся в чужом контексте и языковом поле. Тогда в лингвистическом пространстве русского языка начинают звучать национальные контексты, определяющие содержание слова и его коннотации. Метафорические “пучки” бунинской ориентальной темы песок — вода — Коран значат: бытие, жизнь, духовная сфера; зеленый — цвет веры (ср. русские переносные значения в этом слове: 'молодой, незрелый'); возлюбленный — духовный наставник, учитель — мистик: Шейх Саади... рассказывал нам о человеке, испытавшем сладость приближения к Возлюбленному (И. Бунин, Смерть пророка). Текст строится таким образом, чтобы выявить эту плюралистичность слова, его “затекстуальность”, выход за пределы смысловой системы русского языка. На месте единого значения выступает переменное, подвижное, допускающее ряд осмыслений:
Скажи привет, но помни: ты в зеленом.—
Когда придут, гляди на кипарис.
И. Бунин. Потомки пророка
Отрываясь от первоначальной функции чистой номинации, слова начинают сохранять по отношению к ней известную дистанцию, теряют непосредственную соотносительность “слово — вещь” и включаются в другую сетку отношений. Семантическое наполнение слова определено не его собственной лексической историей, линейной последовательностью языковых единиц, а сегментами другого, инонационального контекста, его смысловой наполненностью. Значение оказывается многоаспектным, обращенным к двум национальным данностям языка, в которых оно может быть интерпретировано. Инонациональный контекст — не орнамент, но структура содержания.
В стихотворении И. Бунина “Имру-уль-Кайс” слово верблюд символизирует не только начало и конец (“Ночь, как верблюд, легла и отдалила от головы крестец”)[17], это и слепая судьба: “Кого она настигает, того убивает; кого ж минует, тому дается старость и дряхлость” [18]. Полумесяц в строчках К. Липскерова: “Полумесяц взошел над гробницей Тимура” (“Самарканд”) — окрашен национальным контекстом: это подкова боевого коня Тимура и религиозный стигмат, выросший из первого [19]. везда небесная в бунинских текстах отражает разные контекстные сферы: в восточном цикле его стихов — это отражение сабеизма, доисламского культа небесных светил (как и у Кусикова):
Разверни же, Вечный, над пустыней
На вечерней тверди темно-синей
Книгу звезд небесных — наш Коран!
И. Бунин. Тонет солнце
Ветер пыток в “Трубе Гуль-Муллы” Хлебникова и ветер бедствий у К. Липскерова (День шестой) — метафоры, строящиеся на чужом семантическом содержании: ветер — символ несчастья, нечто, вызывающее отрицательное действие.
Круг слов, определяемых понятиями “семантическое калькирование” и “семантическая индукция”, может быть расширен за счет ряда номинаций, реализующих “чужие” контексты. Слово миллет (“единственный народ”), переведенное в русских публицистических текстах как народ вообще, вызывает полемику среди восточного духовенства (см.: Мир ислама, 1912. Т. 1, № 2. С. 271; 1913, Т. 2, .№ 1. С. 16). Слово оказывается микроисторией другой национальной системы, оно включено в синтаксические целые, интеграционные окружения. Система номинаций, совпадающая в основных своих микрогруппах, не создает смысловой эквивалентности и стилистического уподобления.
Сдвиг значения происходит первоначально в переводах, в рамках национально-сюжетной ситуации, контекстов, актуализирующих новый смысл, например воздух в значениях 'дыхание', 'аромат', свежесть — 'отрада', 'жизнь', 'чистота':
О ветер, откуда ты? Воздух подруги
Я чую в струе благовонной твоей.
Хафиз. Газели, 9 // Персидские лирики X—XV вв. С. 106
Я люблю свое сердце всегда
Свежим на пути к другу.
Бурханнедин / Пер. П. М. Мелиоранского //
Крымский А. Е. История Турции и ее литературы. М., 1916. Т. 1. С. 254
Этот круг переносов начинает “работать” и в стилизующих текстах:
Зейнаб, свежесть очей!
И. Бунин. Зейнаб
На камень сбросит красные папучи
И будет мыть, топтать в воде белье.
И. Бунин. Дия
Только в неверной воде может Луна расколоться,
Если с налета волной ветер захочет играть.
К. Липскеров. Луна // Песок и розы. С. 19.
Ср.: неверный: 1) не соответствующий действительности, ошибочный, ложный; 2) нетвердый, неуверенный; 3) такой, которому нельзя верить, противник, союзник; 4) исповедующий иную веру (устар.) (С. И. Ожегов. Словарь русского языка, 9-е изд., испр. и доп. М., 1972. С. 365).
Текст, воспроизводящий смысловой объем чужого слова в определенном наборе его семантических признаков, продвигает ориентальное слово в семантическом пространстве русского языка и создает стилизацию глубинную, отличную от набора предметно-однозначных слов-этнографизмов, ставших клишированными знаками “восточных сюжетов”. Точечная композиция слов-стержней формирует свои правила понимания контекста. В ряде случаев чужое значение реализуете^ за пределами национально-тематических сюжетов и образует свою сетку средств выражения. Трудно выявить границы контекстов, которые организованы значением слова, и контекстов, приписывающих слову значение ситуации словесного окружения, а не отдельного знака. Эти явления не всегда конкретно очерчиваются при описании соответствующих процессов и в родном языке, хотя сдвиг явно ощущается.
Таким образом, “типы контекстов, формирующих многоаспектное содержание слова” (Н. Ю. Шведова) [20], могут быть расширены. Содержательные формулы национальных культур содержатся не только в заимствованных словах и калькированных понятиях. Речь идет о проявлении разного смыслового содержания в одних и тех же средствах номинации. Некогда заимствованные как микротекст слова, они сохраняют чужое контекстное содержание, а с ним и определенные ассоциации, символику, круг сочетательных возможностей
Список литературы
1 Кошталева К. С. “Подражания Корану” Пушкина и их первоисточник // San. Коллегии востоковедов. Л., 1930. Т.
2 Роузентал Ф. Функциональное значение арабской графики//Арабская средневековая культура и литература. М., 1978. С. 155.
3 Лафарг П. Язык и революция. М.; Л., 1930. С. 22.
4 Михраб — дугообразная ниша в мечети, украшенная текстами из корана.
5 Волошин М. Лики творчества. М., 1914. С. 130.
6 Гуревич Л. Литература и эстетизм: Дальнозоркие. М., 1912. С. 111—112.
7 Веселовский А. Н. Из поэтики розы//Избр. статьи. Л., 1939. С. 133.
8 Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. Пг., 1923. С. 211.
9 Городецкий С. Некоторые течения в современной русской поэзии // Аполлон. 1913. №1. С. 48.
10 См.: Рашид-бек Эфендиев. Мухтасар Шариат, II. Тифлис, 1911. С. 1.
11 См.: Кочарлинский Ф. Литература адербейджанских татар. Тифлис, 1903. С. 6.
12 Бертельс Е. Заметки по поэтической терминологии персидских суфиев // Избр. труды. М., 1965. Т. 3. С. 113—114.
13 Бертельс Е. Персидская поэзия в Бухаре: Х век. М.; Л., 1935. С. 52.
14 Дармстетер Дж. Происхождение персидской поэзии/Пер. Л. Жиркова. М., 1925. С. 61.
15 Абу Салик, перевод Дж. Дармстетера (Указ. соч. С. 17):
16 Ларин. Б. А. Эстетика слова и язык писателя: Избр. статьи. Л., 1974. С. 72.
17 Фильштинский И. М. Арабская литература в средние века. М., 1977. С. 69.
18 Розен В. Древнеарабская поэзия и ее критики. СПб., 1872. С. 16.
19 Бартольд В.В. К вопросу о полумесяце как символе ислама. Пг., 1918.
20 Русский язык: Текст как целое и компоненты текста: Виноградовские чтения XI. M.: Наука, 1982. С. 143
21. Л. М. Грановская. О функционировании ориентальной лексики в русской художественной речи на рубеже XIX— начала XX в.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
