20495-1 (636769), страница 2
Текст из файла (страница 2)
П.Бицилли восхищается словесным мастерством писательницы, умением искусно воспроизвести особенности детской психологии и речи, передать детскую душу. Тэффи побуждает читателя увидеть то, на что он привык смотреть как на «постороннее», «мертвое», как на предметы низшего порядка,— живым, родным и близким— каким видят его дети. Юмор Тэффи критик определяет как «душевное настроение, подводящее нас к ребенку, но вместе и останавливающее нас на полдороге. Когда мы вступаем в общение с ребенком, нами овладевает «пафос расстояния». Мы умнее, сильнее его, мы что-то знаем и можем, чего он не знает и не может; но в то же время мы чувствуем его «ангелоподобие», для нас недосягаемое» 14.
В сюжетах Тэффи часто противопоставляются детство и мир взрослых. Зачастую внешний комический эффект достигается именно диссонирующим соседством крылатой детской фантазии и приземленной, бытовой рассудительностью непонимающего взрослого, человека совсем другой душевной организации. Разве может понять взрослый, что травинки в щелях крыльца— это «сад для гулянья мух» («Дедушка Леонтий»), что паучок, раскачиваясь на липкой ниточке, «слушает, как цветут цветы» («Летом»), что «грязный, мятый голубой комочек», болтающийся «на конце крысиного хвостика», преображает его владелицу в красавицу с картины «Одалиска» («Весна»)? Для ребенка олень— это зверь с «мучительной» головой, смотрящий «как завороженный, тихо, недвижно, мучительно» на закат; для взрослого— всего-навсего «млекопитающее» («Олень»); для Кати нет дороже ее игрушечного барана, а учительница говорит: «К игрушкам надо приступать последовательно и рационально, иначе— болезненность фантазии и проистекающий отсюда вред» («Неживой зверь»).
Воспоминания также основаны на противопоставлении: милого сердцу прошлого, встающего перед глазами в розовом свете, и— пугающего, непрочного настоящего. Беженцы вспоминают родину, взрослые вспоминают детство. Даже «злющая нежить»— банный черт из Олонецкой губернии— видится с парижской улицы Ришелье совсем не страшным и даже забавным.
Еще одна антитеза: жизнь— игра. Жизнь, где все ненастоящее,— и игра, которой (и в которой) живет ребенок. (А позже и взрослый, который придумывает для себя эту игру. Помните выражение Тэффи: «Надо уметь жить играя!»?) И— невыносимая боль, когда жестокая жизнь врывается в игру и прерывает ее.
Настоящее— это игрушечный баран «с длинной кроткой мордой и человеческими глазами» («Неживой зверь»), это «драгоценная штучка»— курок от старого пистолета, который, если не положить его на ночь под подушку, «мучится один», а наутро становится «меньше и тоньше, чем всегда» («Троицын день»), это милые «домашние», похожие на зелень от ананаса, или на ставшую «дыбом» стеклянную линейку («Домашние»), это защитник всех угнетенных домовой из одноименного рассказа.
Баран, курок, домашняя нежить— это подлинное, всамделишное, от которого на душе тепло и спокойно. А вот жизнь... «Жизнь пошла какая-то ненастоящая». В ней шуршали «бабы с лисьими мордами», «огневица— печкина дочка, щелкала заслонкой, скалила красные зубы и жрала дрова» («Неживой зверь»). В жизни— «все было— не то что страшное, а не такое, как нужно. Белый столб, что на средней клумбе... подошел совсем близко к дому и чуть-чуть колыхался. Поперек дороги прыгал на лапках маленький камушек...» («Троицын день»).
В этом ненастоящем мире живут персонажи Тэффи, разновозрастные дети. Им тягостно и страшновато в нем. Здесь даже старый дом «дрожит за свое существование» («Приготовишка»), а о людях говорится чаще всего так: «она вся съежилась», «тревожно затосковала», «тихо захныкала», «сладко мучилась и тосковала душа», «Катя молчала и жалко улыбалась, чтобы не заплакать», «затихла вся, сжалась в комочек», «дедушка съежился, затих... и вертел головой по-воробьиному».
«Каждый мой смешной рассказ в сущности маленькая трагедия, юмористически повернутая» 15,— эти слова Тэффи можно рассматривать как ключ к пониманию ее творчества. Тэффи писала о маленьких ежедневных трагедиях в обыденной, скучной, вялой жизни. В любом человеке она могла разглядеть что-то интересное. «В каждой душе, даже самой озлобленной и темной, где-то на самом дне чувствуется мне притушенная, пригашенная искорка. И хочется подышать на нее, раздуть в уголек и показать людям— не все здесь тлен и пепел» 16. Разгораются эти искорки, и малый их свет озаряет наш мир.
Антиномичны, соперничают в душе автора люди и звери: сравниваются (чаще в пользу последних) и противопоставляются. Почти без исключений мир зверей, описываемый Тэффи, теплей и благороднее людского. Так заканчивается рассказ «Старухи»: «Собаки в сенцах завиляли хвостами, и лица у них, после Фогельшиной морды, казались родными и добрыми». Рядом с человечными животными порой существуют люди, не имеющие права на «образ и подобие Божие». С нежной жалостью описывает Тэффи стариков-львов в рассказе «Старик и старуха» из сборника «Неживой зверь». У льва «лицо... почти человеческое— было печально и покорно». «Львица любила сидеть тихо, слегка осклабив черногубую пасть, точно улыбаясь, как улыбаются богаделенские старушки перед благодетелями...». Совсем иные краски находит писательница для «зверя»— дрессировщика: «Его жирные вздрагивающие ноги туго обтянуты белым трико. Блестят лакированные голенища сапог, открыта короткая толстая шея, и блестят масленые красные веки. Глаза его, тускло-напряженные, смотрят прямо и знают, чего хотят». Животным здесь даются человеческие характеристики, представителя людской породы Тэффи называет «зверем». Тем же приемом она пользуется в рассказе «Неживой зверь», где папа «смотрел исподлобья, по козлиному », нянька «щерила зубы, как старая кошка », у учительницы была «морда, как у собачищи» , а с кухни приходили «бабы с лисьими мордами ». И только баран— «неживой зверь»— был с человеческими «глазами» и «зажил... в детской, в углу, за нянькиным сундуком».
В одном из последних стихотворений («Доплыла я до тихого берега...» 17) лирическая героиня Тэффи, смиренно признаваясь, что «побила рекорды... всех грехов, оскверняющих мир», «уравновешивает» их своим отношением к животным. «Клир святых» и «Ангелы гордые» осуждают грешную героиню стихотворения на муки ада, но за нее вступаются медведь Серафима Саровского, зайчик Франциска Ассизского и олень святого Губерта. За то, что она «душу звериную /На святую взнесла высоту...»,— ей приуготованы предрайские двери.
Тэффи всегда занимали отношения человека и зверя. «Не все ли равно, кто является объектом любви,— говорила она в своей лекции «О единстве любви».— В «Пире» Платона есть слова, которые в углубленном смысле можно перевести: «Любящие священнее любимых, потому что в них Бог». Бог в том, кто любит. Для Бога нет любимых в любви— они только камень жертвенника. И чем выше человек на пути просветления, тем шире для него поле, пространство любви. Один из подвижников свидетельствует: «Когда я начинал молиться сердцем, все представлялось мне в восхитительном виде: дерева, травы, птицы, и я понял, что называется «видением словес твари», и я увидел способ, по коему можно разговаривать с творениями Божиими... Звери любят, могут любить самой человеческой любовью, самоотверженной и жертвенной, той самой, которая, по слову апостола, «не ищет своего», любовью иррациональной, потому что отдают свое, тогда как рациональный малый разум всегда говорит «возьми» 18. Оттого-то так влекло Тэффи к зверям, и они отвечали ей взаимностью.
В доме у писательницы всегда жили кошки. У каждой из них был свой характер, описываемый Тэффи с необычайной любовью и проникновением в душу животного. «У нас завелся кот,— рассказывает Тэффи дочери как о самом важном событии в своей жизни,— красавец серо-белый angora. Пристал на улице. Очень благовоспитанный, ест мало, но только очень хорошие вещи... Я довольна, что он завелся, а то я ведь целый день одна, а так есть с кем словом перекинуться». («Перекинуться» предполагает получить и слово в ответ. И Тэффи слышала это ответное слово, потому что обладала «видением словес твари»). Она писала о своих четвероногих друзьях стихотворения. По словам И.Одоевцевой, у нее был целый «кошачий эпос», и люди для нее делились на тех, кто любит кошек и кто их не любит. (Так, при всем уважении к Вере Николаевне Буниной между ними была стена из-за того, что Бунина кошек не переносила). Для тех, кто не любил кошек, был— в назидание— написан рассказ «Оборотни».
В воспоминаниях об Илье Фондаминском Тэффи говорила: «Самое великое чудо— это, конечно, воскрешение мертвых... Я говорю не о тех мертвых, которые отпеты и зарыты на кладбище, а о тех, о которых свидетельствует Апокалипсис: «Ты носишь имя, будто жив, но ты мертв» 19. Писательнице по силам было воскресить эти души своим животворящим талантом. В рассказе «Сердце» образно показано воскрешение заблудшей души артистки Рахатовой. На ее глазах перерубленную, с отвалившейся головой рыбу окатили водой из ведра. «И вдруг что-то дрогнуло, и вся рыба ответила на толчок так, что даже отрубленный хвост ее двинулся. «—Это сердце сокращается,— сказал Медикус». Циничная Рахатова, пошедшая на исповедь к монашку для забавы, чтобы потом все это смешно пересказывать знакомым, вдруг увидела ясные и счастливые глаза старичка. «Он весь трепетал; он весь был как большое отрубленное сердце, на которое упала капля живой воды, и оно дрогнуло, и дрогнули от него мертвые, отрубленные куски». Дрогнула мертвая, «отрубленная» душа Рахатовой, она испытала вдруг давно забытую «сладкую тоску» и заплакала.
В одном из стихотворений первой книги Тэффи «Семь огней» (1910)— стихотворений о «неживом», о марионетках,— механическая, заводная кукла, обращаясь к своему «партнеру» со «стеклянными глазками» и «винтиками» вместо рук, восклицает страстно: «О если бы мог на меня ты взглянуть, /Зажечь в себе душу живую! /Я наш бесконечный, наш проклятый путь /Любовью своей расколдую!».
Сердцем, любовью расколдовывает своих персонажей и своих читателей Надежда Александровна Тэффи, вдыхая в неживое— душу, возвращая к жизни.
Примечания
1Здесь и выше цит. по статье В.Верещагина «Тэффи» //Русская мысль.— 1968.— 21нояб.— С.8–9.
2ЗощенкоМ.М «Н.Тэффи» //Ежегодник Рукописного отдела ИРЛИ (Пушкинского Дома).&151; Л., 1972.&151; С.140.
3РО ИРЛИ Ф.115. Оп.3. Ед.Хр.331. Л.1.
4Седых Андрей Далекие, близкие. Нью-Йорк, 1962 С.57.
5Одоевцева Ирина. ОТэффи. Всб. Русская литература в эмиграции. Под ред. Н.Полторацкого. Питтсбург, 1972. С.204.
6Первые литературные шаги. Автобиографии современных русских писателей. Собрал Ф.Ф.Фидлер. М., 1911. С.203–205.
7Одоевцева Ирина. Тэффи /Всб. Русская литература в эмиграции. Под ред. Н.Полторацкого. Питтсбург, 1972. С.204.
8СтавровП. ОН.А.Тэффи (Вместо критического очерка) //Новое русское слово.— 1952.— 26окт.
9Тэффи о себе. //Возрождение.— 1957.— окт.— №70.
10Цит. по статье Бабореко А.Бунин и Тэффи (Описьмах И.А.Бунина к русской писательнице Н.А.Тэффи) //Лит. Россия.— 1979.— №14.— 6апр.— С.16.
11 Тэффи. Игрушки и книги //Возрождение.— 1927.— 25дек.— С.2.
12Федор Сологуб. Из воспоминаний Н.А.Тэффи //Новое русское слово.— 1949.— 9января.— С.2.
13Современные записки.— 1936.— №61.— С.472— 474.
14БициллиП. [Рец На книгу Тэффи «Ведьма»] //Современные записки— 1936— С.472–474.
15ОдоевцеваИ. ОТэффи. С.205.
16Тэффи. А.И.Куприн //Новое русское слово.— 1949.— 27февр.
17Дело.— Сан-Франциско.— 1952.— №3.
18Тэффи. Оединстве любви /Из беседы в «Зеленой лампе» //Цит. по подготовленной нами публикации в ж.Слово.— 1991.— №9.— С.22.
19Новое русское слово.— 1951.— 29апр.— №14248.— С.2,3.
Список литературы
Е. М. Трубилова. «Расколдованные любовью»
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.teffi.ru/
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
