15561-1 (636072), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Друзья, скажите, — кто не плачет,

Заране радуясь душой?

Да будет проклят дерзновенный,

Кто первый грешною рукой,

Нечестьем буйным ослепленный,

О страх!.. смесил вино с водой!

Да будет проклят род злодея!

Пускай не в силах будет пить,

Или, стаканами владея,

Лафит с цымлянским различить!

(«Вода и вино»)

В том же ключе решается вопрос о соотношении вина и воды в стихотворении, объясняющем знаменитую латинскую поговорку “In vino veritas!”. Оно так и называется — «Истина» (1816).

Издавна мудрые искали

Забытых Истины следов

И долго, долго толковали

Давнишни толки стариков.

Твердили: “Истина нагая

В колодез убралась тайком”,

И, дружно воду выпивая,

Кричали: “Здесь её найдём!”

Но кто-то, смертных благодетель

(И чуть ли не старик Силен),

Их важной глупости свидетель,

Водой и криком утомлен,

Оставил невидимку нашу,

Подумал первый о вине

И, осушив до капли чашу,

Увидел Истину на дне.

Позднее Пушкин уже не столь категоричен. Идеал античной умеренности (“золотой середины”, “ничего слишком!”) становится для него определяющей чертой характера. Создавая в 1832 году стилизацию «Из Ксенофана Колофонского» (“Чистый лоснится пол, стеклянные чаши блистают…”), он не забывает поместить среди непременных атрибутов античного застолья “сосуды светлой студёной воды”. И как результат такого рода преображения — прославление мудрой и тихой беседы участников симпозиума взамен безудержного оргиастического веселья.

Каждый в меру свою напивайся. Беда не велика

В ночь, возвращаясь домой, на раба опираться; но слава

Гостю, который за чашей беседует мудро и тихо!

С подлинной античной лапидарностью выражена эта же мысль в лаконичном двустишии следующего, 1833 года:

Юноша! скромно пируй, и шумную Вакхову влагу

С трезвой струёю воды, с мудрой беседой мешай.

Разве не знаменателен в этом стихотворении его адресат? В сущности, мы имеем дело с обращением едва ли не к себе самому, пылкому и неопытному лицеисту, но почти два десятилетия спустя.

Тема вина и любви находит столь же чеканное выражение в стилизации эпиграммы из Иона Хиосского, написанной приблизительно одновременно. В ней даётся оксюморонное определение хмельного дара Диониса.

Злое дитя, старик молодой, властелин добронравный,

Гордость внушающий нам, шумный заступник любви!

4

Строго следуя античной традиции, поэт-лицеист не смешивал различные виды любовной страсти. В стихотворной идиллии «Фавн и пастушка. Картины» пятнадцатилетняя Лила испытывает первые томления любви в обществе Филона — любимца весёлого и легкомысленного Эрота; в это же время невдалеке, у пещеры, где скрываются вкушающие божественные утехи любовники, её подстерегает мрачный сладострастник Фавн — рогатый и козлоногий, докучливый преследователь юных пастушек, склонный компенсировать свою неудовлетворённую чувственность неумеренными возлияниями. В ответ на его сетования по поводу своей неразделённой страсти пьяный седой Сатир с готовностью наклоняет кувшин:

“Что слышу? От Амура

Ты страждешь и грустишь,

Малютку-бедокура

И ты боготворишь?

Возможно ль? Так забвенье

В кувшине почерпай,

И чашу в утешенье

Наполни через край!”

И пена засверкала

И на краях шипит,

И с первого фиала

Амур уже забыт.

Как бы предвосхищая сюжет своего будущего романа в стихах, юный поэт производит остроумную сюжетную рокировку и заставляет утратившую молодость Лилу самоё испытать чувства когда-то отвергнутого ею воздыхателя. Подобно Татьяне, отклонившей притязания опомнившегося Онегина, Фавн не без законного злорадства отвечает своей давней обидчице:

“Нет, Лила! я в покое —

Других, мой друг, лови;

Есть время для любви,

Для мудрости — другое.

Бывало, я тобой

В безумии пленялся,

Бывало, восхищался

Коварной красотой.

И сердце, тлея страстью,

К тебе меня влекло.

Бывало... но, по счастью,

Что было — то прошло”.

Так вино становится радикальным лекарством от тяжёлой безответной страсти, превращающим раздираемого похотью насильника в мудрого и спокойного философа.

Одним из самых концептуальных стихотворений винно-любовной темы в исполнении Пушкина-лицеиста следует, очевидно, считать написанный в 1816 году «Фиал Анакреона» (“Когда на поклоненье…”). Поэт создаёт искусную стилизацию античного мифа, повествуя о том, как “коварный Амур” уронил в фиал, наполненный “пенистою влагой”, орудия своих извечных проказ, а именно — “колчан, и лук, и стрелы”. Обратившись к лирическому герою с просьбой выручить его из беды и вернуть ему его атрибуты, он получает категорический отказ:

“О, нет, — сказал я Богу, —

Спасибо, что упали;

Пускай там остаются”.

Аллегория, что и говорить, достаточно прозрачна. С одной стороны, в вине вместе с истиной оказываются традиционные символы любви. Возможно, поэтому лирический герой не хочет их разлучать. С другой стороны, юный Пушкин понимает коварную диалектику соотношения пьянства и эроса, которую столь доходчиво объясняет Макдуфу в начале третьей сцены II акта «Макбета» шекспировский Привратник:

П р и в р а т н и к. Гуляем, сударь, чтоб не соврать, до вторых петухов, а пьянство, известное дело, всегда до трёх вещей доводит.

М а к д у ф. До каких же это трёх вещей?

П р и в р а т н и к. Покраснеет нос, завалятся люди спать и без конца на двор бегают. Ведёт вино также к бабничанью, волокитству. Наводит на грех и от греха уводит. Хочется согрешить, ан дело и не выходит. В отношении распутства — вино вещь предательская, лукавая. Само ставит на дыбы, само заставляет падать силами. Само обольщает, само уличает в обмане” (перевод Б.Пастернака).

Удивительное дело, лицеист Пушкин, совсем ещё молодой человек, по нашим понятиям, тонко прочувствовал то, что обыкновенно приобретается ценой долгого и подчас горького жизненного опыта. Конечно, он не говорит прямо, без обиняков, что “в отношении распутства — вино вещь предательская, лукавая”, но предложенная им аллегория: утопленные в вине орудия любовного искушения недоступны для их практического применения — вмещает в себя и такой поворот мысли.

Итак, как мы могли убедиться, через всю лицейскую лирику Пушкина проходят два неразрывных, дополняющих друг друга тематических мотива: вина и любви.

Оба они восприняты в связи с культом Анакреона, популярным в русской поэзии того времени, неотразимым для юного дарования обаянием поэтических манер Карамзина, Жуковского, Батюшкова, Баркова, Парни, Шенье, коренными изменениями в темпераменте самого начинающего поэта, влиянием старших товарищей, лейб-гусаров, квартировавших в Царском Селе, и соответствующим стилем жизни школяров-лицеистов.

Мотивы анакреонтики Пушкин перенёс и в, казалось бы, чуждую им сферу оссианства. Однако наиболее естественное и органическое развитие они получили, конечно, в собственно античных стилизациях, которые поэт культивировал на протяжении всей своей творческой жизни.

Дальнейшая эволюция поэта в сторону умиротворения пылкой необузданности своего темперамента, провозглашения идеалов гармонии, “золотой середины” и завещанного античностью чувства меры отчётливо прослеживается в разработке мотивов вина и любви уже в лицейский период.

Примечания

1ИльинИ. Пророческое призвание Пушкина // CD-rom: ПушкинА.С. Полн. собр. соч.: ИДДК, 2001. Цитаты из указанной работы И.Ильина, как и все произведения Пушкина, даются по электронной версии этого диска.

2Два последних являются вольными переводами из поэмы Эвариста Парни «Иснель и Аслега». Надо отметить, что Оссианом юный Пушкин заболел через посредничество Парни, творчеством которого, будучи лицеистом, он чрезвычайно увлекался.

3Популярной среди лицеистов и, видимо, весьма сексапильной, сегодняшним языком выражаясь, актрисы.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://lit.1september.ru/

Характеристики

Список файлов сочинения