8953-1 (635216), страница 7

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 7)

Так, отсвет покоряющей красоты духовного, художественного мира Герцена ложится на личность, идеалы «одного из самых обаятельных» героев Достоевского. Именно и только отсвет, ибо воображенное «лицо» наделено автором противоречивой, слишком «размётистой» «натурой»; ее необузданные страсти, как и обаяние сильной мысли, подчиняют себе окружающих, а за лихорадочными, подчас «комическими» метаниями проступает стремление «стоять твердо, верить» — и трезвое признание неспособности, разъедающего душу скепсиса («ничему не верю»). В «честном» самоанализе собственной раздвоенности, рождающей бессилие, герой приходит к выводу: «Пусть виновата среда, но виноват и я» (Д XVI, 419—425). В последних черновых набросках «исповеди» персонажа можно наглядно наблюдать, как упорно нащупываемая (в том числе и в писаниях Герцена) «внутренняя правда лица», его самосознания, коренных устремлений мысли прорывает первоначально намеченные писателем социально-психологические границы «типа», открывает возможность передачи «старыми людьми» эстафеты гуманистического идеала жаждущему правды и человеческого единения юному поколению.

Но вот творческий документ, в котором рассмотренные нами свойства личности и мысли Герцена присутствуют не как световой луч, преломленный сквозь призму вымышленного мира персонажа, а в прямой аналитической оценке самого автора, относящейся ко времени сразу после завершения «Подростка» ²⁴. Мы находим ее в черновой редакции ДП за октябрь 1876 года в связи с откликом на «странное и неразгаданное самоубийство» семнадцатилетней Лизы Герцен: «Заметьте — это дочь Герцена, человека высокоталантливого, мыслителя и поэта». «Это был один из самых резких русских раскольников западного толку, но зато из самых широких, и с некоторыми вполне уж русскими чертами характера. Право, не думаю, чтобы кто-нибудь из его европейских друзей, из тех, кто потоньше и поумнее, решился бы признать его вполне своим европейцем, до того сохранял он всегда на себе чисто русский облик и следы русского духа, его — обожателя Европы. И вот (думается и представляется невольно) — неужели даже такой одаренный человек не мог передать от себя этой самоубийце ничего в ее душу из своей страстной любви к жизни — к жизни, которою он так дорожил и высоко ценил и в которую так глубоко верил». «Убеждений своего покойного отца, его стремительной веры в них — у ней, конечно, не было и быть не могло, иначе она не истребила бы себя. [(Немыслимо и представить даже себе, чтоб такой страстный верующий как Герцен мог убить себя)] И вот что для отца было жизнью и источником мысли и сознания, для дочери обратилось в смерть» (Д XXIII, 324—326).

Эта самая поздняя развернутая характеристика личности Герцена, становясь в ряд прежних суждений Достоевского о нем — «поэте по преимуществу», «художнике, мыслителе, блестящем писателе» (Д XXI, 9; XXIX₁, 113), проясняет их сокровенный смысл, связанный с подчеркнутым здесь свойством — страстным доверием к жизни. Она корректирует также считавшуюся итоговой пристрастную политическую оценку его в очерке «Старые люди» (1873): «эмигрант от рождения», «gentilhomme russe et citoyen du monde [русский барин и гражданин мира. — франц.]», снимая ироническую окраску с содержания этих формул, утверждая позитивный смысл любви Герцена к Европе, связь с будущим России его общечеловеческого идеала. Для нашей же темы она важна и как подтверждение того, что выделенные в воображении художника черты внутреннего мира Версилова — любовь к жизни и вера в гуманистическую «мировую идею» — связаны непосредственно с актуальным характером раздумий Достоевского в этот период над личностью и наследием Герцена. Она поясняет и то, почему при обдумывании финала романа автор сразу отверг мелькнувший было вариант самоубийства героя.

Пытаясь прояснить причины смерти Лизы, публицист в разбираемой главке ДП ставит, по сути, ту же проблему идеалов «отцов и детей» в современном мире («где стало душно жить»), какая решалась на художественном пространстве «Подростка». Но там перспектива восприятия гуманистического идеала «отцов» частью юного поколения и убедительность такой развязки зависела, помимо поэтичности самой «грезы» «отца», — от творческой силы и такта художника в воссоздании внутреннего мира юноши — «лица», чуткого к правде, в выработке соответственной формы его повествования, изобретении психологических подробностей роста его личности, жаждущей жизни, единения с людьми. В статье же публицисту пришлось и решать противоположную задачу и идти обратным путем: исходя из реального трагического итога — ухода из жизни юного существа, ухода, в котором «всё, — и снаружи, и внутри, — загадка», «постараться как- нибудь разгадать» ее.

Из окружавшей «с детства» Лизу «снаружи» атмосферы автору известна лишь суть убеждений «отца» — материализм; о состоянии ее «внутри» можно судить только по пустоте и озлобленности тона предсмертной записки. Публицист и пытается соединить эти явно недостаточные фактические данные в своем отвлеченном, заведомо гадательном этико-психологическом объяснении, чтобы превратить факт в символ. Статья призвана априорно доказать, что волна самоубийств, которой он весьма озабочен, — результат той упрощенности взгляда на бытие, которая входит в молодые души вместе с материализмом.

Но стоит только Достоевскому обратиться к якобы первоистокам нынешней «прямолинейности», погрузиться мыслью в духовный мир учителя материализма, как писатель, чуткий к психологической правде, не может не выделить личностный стержень этого мира — светлую, при всем трагизме действительности, веру в жизнь! В его прочувствованных строках о Герцене прорывается дань глубокого уважения, граничащего с преклонением, перед величием духа мыслителя-гуманиста, его цельностью и «стремительной» убежденностью. «Немыслимо и представить даже себе, чтоб Герцен мог убить себя!» «Страстная вера» в свои идеалы, одухотворенно-гармоническое мировосприятие великого жизнелюбца «были жизнью и источником мысли» для Герцена!

Такие веские признания существенно осложняют первоначальную публицистическую посылку статьи. Значит, источник невыносимой душевной опустошенности, «прямолинейности» не материализм и атеизм, а отсутствие не только «страстных» убеждений, но и порывов к осмыслению жизни, устремленности к идеалу. Писатель, очевидно, почувствовал противоречие и потому опустил в окончательной, печатной редакции всю наиболее интересную часть статьи, посвященную Герцену. Значит, сам поддался соблазну упрощения, выпрямления сложностей жизни, что не так уж редко случалось с ним в публицистике ДП. Заметим, что за пределами печатного текста остался и первоначальный финал главки. Она завершалась возвращением к вступительному диалогу с «большим художником» (Щедриным) — именно на эту тему: о соотношении сложности жизненного «факта» и возможностей его литературного осмысления. «Да, правда, что действительность глубже всякого человеческого воображения, всякой фантазии. И несмотря на видимую простоту явлений — страшная загадка. Не оттого ли загадка, что в действительности ничего не кончено, равно как нельзя приискать и начала, — всё течет и всё есть, но ничего не ухватишь. А что ухватишь, что осмыслишь, что отметишь словом — то уже тотчас же стало ложью», — продолжал размышлять писатель, в частности и над двумя описанными трагическими случаями (второй — «кроткое» самоубийство швеи с «образом в руках»), не удовлетворенный, видимо, противоречивостью и неполнотой «приисканных» разгадок.

Ценность двух приведенных фрагментов первоначальной редакции ДП многогранна. Первый бросает новый свет на одну из притягательнейших сторон наследия Герцена — его жизнеутверждающую, одухотворенно-страстную гармоничность. И оба текста вместе освещают в новом ракурсе важнейшие импульсы личности, творческого мира самого Достоевского. Это «горячая любовь к жизни» ²⁵, к движущейся «действительности», где «всё течет и всё есть», жажда уловить воображением, «ухватить» творческой фантазией глубинный смысл движения всего живого. Наконец, неудержимая устремленность из открытых им «темных глубин» и «подполий» сознания к «царству мысли и света», гармонии, к пушкинскому «солнцу», к мировой гуманистической традиции, которая в его эпоху «хаоса и всеобщего разложения» исключительно ярко воплощалась в «мыслителе-поэте» Герцене.

10

Пути движения художественной мысли в процессе исследования одного и того же идейно-психологического и исторического феномена — к примеру, «русского высшего культурного типа» в романном образе Версилова у Достоевского и мемуарном портрете Чаадаева у Герцена — резко различны, если не противоположны. И речь сейчас не только об естественных отличиях, связанных со спецификой самого художественно-документального жанра, где, с одной стороны, доминирующим средством типизации служит отбор подлинных деталей, эпизодов одной реальной жизни при невозможности их заострения, объединения, перекомпоновки вплоть до создания нового, вымышленного образа и сюжета. И где, с другой стороны, это самоограничение компенсируется прямым присутствием автора, его обобщающей, эмоционально- оценивающей мысли в рассказе о герое. Но речь и о своеобразии двух творческих методов в самом ходе и ракурсе осмысления явления.

Мы помним, что разработка образа Версилова идет в определенном смысле дедуктивным путем: от прояснения сути общего замысла — актуального соотнесения эпохальных «типов» сознания в «хаосе» «текущего» — к сложному процессу формирования персонажа, представляющего «высший культурный тип» (причем немалое число отброшенных вариантов характера, речевого общения, эпизодов сюжета, судьбы героя свидетельствует о трудности творчески нащупать «цельный голос» для столь широкого мыслительного обобщения). Далее, насыщение образа «симпатическими» индивидуальными черточками эмоций, бытовых отношений, привычек оживляет его. Наконец, «исповедь» сыну, обнажение глубин бескорыстных мечтаний, заветных идеалов героя позволяет выявить «внутреннюю правду» личности, «оправдать» ее человеческую значительность, сделать тем самым убедительной возможность связи с духовным движением последующих поколений.

Политически акцентируемый конкретный историзм творческого метода Герцена противостоит обобщенно-историческому мировидению Достоевского, у которого в романных битвах сознаний масштабно совмещались, наслаивались «голоса» разных идейных систем, течений, периодов. У мемуариста-философа реальная личность, в своеобразии ее мысли, в психологической, духовной противоречивости, предстает живым, неповторимым проводником проходящих через ее сознание токов истории. А личность Чаадаева занимала столь значительное место в его творчестве на всех этапах эволюции и в разных жанрах, что пристальный анализ особенностей ее воплощения в них требует отдельного исследования.

Даже показать наглядно средства, которыми создается барельефный портрет «угрюмого мыслителя» в посвященном ему разделе I главы ХХХ БиД (IX, 138—147), не представляется возможным в рамках данной статьи. Отмечу лишь, что доминантное в структуре образа сочетание контрастов (в деталях внешности, психологических свойств, речевого, поведенческого стиля, непосредственных отношений с барской средой конца 30—40-х годов) осязаемо воплощает переломность, рубежность самого исторического места этой незаурядной личности. Она предстает в развитии, в целой системе движущихся связей и зависимостей — с меняющимся кругом близких по духу, с воздействием общей политической атмосферы в России и на Западе, с мыслительным опытом разных идейных течений современности. Неутомимость страстного духовного поиска побуждает «басманного философа» с «суровым» и печальным «лиризмом» высказывать назревшие, но еще «дремлющие» в общем сознании потребности национального развития. Таким образом, «отражение истории в человеке», отпечатки ее причудливых извивов и давлений в его характере, творчестве, судьбе развертываются в очерке о Чаадаеве весьма убедительно. Это отмечено, в частности, Г. Плехановым, писавшим, что мемуарист дал в БиД «поистине художественную характеристику» Чаадаева²⁶.

И все же Герцен был, видимо, не вполне удовлетворен очерком, его незавершенностью²⁷, композиционной невыделенностью в составе главы, повествующей далее об общих эпизодах идейной борьбы западников (при активном участии Чаадаева) со «славянами». В 1864 году, в IV из «Писем к будущему другу», автор возвращается к раздумьям о личности и судьбе Чаадаева, чтобы заключить его портрет образным осмыслением-эпилогом. На этом итоговом мемуарном тексте стоит задержаться. Он начинается с развернутой художественно-исторической метафоры, определяющей место Чаадаева и М. Ф. Орлова в «процессии» людей, которые в шуме «террора», сопровождавшего «николаевское венчание на царство», оказались «откуда-то оторванными», «ненужными», чувствовали, «что так жить нельзя, что выйти надобно», но не видели дороги. «Старшие из них были уцелевшие декабристы...» (XVIII, 89). Эти «первые лишние люди» поразили юношу в начале 30-х — две «античные колонны на топком грунте московского великосветского» кладбища. «Они стояли рядом, напоминая своей» «изящной ненужностью что-то рухнувшееся».

Эти ассоциации обращают мысль читателя к античному искусству с его героизацией гражданской активности человека. Фигуры двух «уцелевших декабристов» обретают наглядную масштабность — и трагическое освещение. А для заострения до гротеска картины несоответствия великосветского мертвого болота и обреченных на разрушение в нем «изящных» колонн добавлен в нее выразительный штрих из животрепещущей реальности: полиция подбирает осколки. И здесь же художник доверительно делится с читателем общими раздумьями о своих принципах реалистического воссоздания этих подлинных лиц: «Я лучше многих знал их недостатки, но для меня они были библейскими личностями, живыми легендами, я их принимал, как они есть, не торгуясь, не бракуя, и потому-то, может, лучше других понял их трагическое явление. Они были сломанные люди...» Можно ли «упрекнуть человека с переломленной ногой, что он хромает»? (XVIII, 89—90).

Характеристики

Список файлов сочинения