6074-1 (635012), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

" Крохмальная улица (еврейский район) представлялась мне глубоколежащим пластом археологических раскопок, до которого я, вероятно, никогда не смогу добраться! Но в то же время я помнил каждый двор, дворик, помнил хедер, хасидскую молельню…". Складывается ощущение, что евреи, оказавшиеся в лоне европейской культуры, зачастую несущей в себе атеистические взгляды (чаще возвращение к религии возникает в европейской культуре в упадочные эпохи как попытка вернуться к первоначалу), просветительство и дух протестантизма, пытаются влиться в эту культуру, прижиться к ней, стать её частью, в то же время не утратив своих традиций. И в этом замечена некая особенность еврейской нации. В.В. Розанов в работе "В соседстве Содома" так говорит об этой проблеме: "… у евреев женоподобность национальна; Древние пророки говорят о непрерывной влюбчивости евреев в соседние племена … Евреи действительно прилепляются, прилипают, как сказано о жене, что она "прилепится к мужу своему". Так культура иных народов, в данном случае польского и русского, а, в общем, культура европейская, врывается в еврейскую среду вихрем просветительства. Здесь существует двойная связь: кроме "влюбчивости евреев в соседние племена" существует ещё такая проблема, как существование одной культуры в контексте другой, существование в контексте иной государственности, и тогда необходимо это проникновение, приживление к этому государству, к его культуре, языку. Тогда почему же русская речь еврейского учителя звучит фальшиво, почему служба в синагоге и все, что говорит раввин, наполнено пошлостью, неестественностью, почему время остановилось, а попытка возвращения в мир иудейский выглядит как "припадок национального раскаяния"? Здесь хотелось бы отметить, никак не претендуя на подлинность данной гипотезы, что иудаизм как религия не существует вне еврейской культуры; тогда вообще сомнительно существование еврейской культуры, оторванной от религии. В этом особенность иудаизма, его особое место среди иных культур и религий. Если европейская культура мыслится вне церковных доктрин, если жизнь светского европейца лишена обрядовости, ритуала, а литература носит мирской, зачастую атеистический характер, то культура еврейская, ее бытописание, неразрывно связана с таинствами иудаизма. Сама жизнь еврея есть таинство, есть жизнь в Боге, в вековых традициях. Это очень четко прослеживается у Зингера. Жизнь Крохмальной улицы, ее жителей пронизана "еврейскостью", где верность ритуалу проглядывает в каждом шаге родителей героя (отец - раввин), в чистоте и простоте жизни семьи Шоши. Эти люди просто живут и верят, не задумываясь о правильности закона, по которому они живут, и, не боясь вторжения в их мир чужой культуры. Но даже в тот момент, когда просвещение и атеистическое мировоззрение, круговорот реальной жизни страны вырывает героя из Крохмальной улицы, и тогда, став человеком светским и как бы утратив эту связь с еврейством как таковым, познакомившись с трудами Дарвина и утратив уверенность в том, что чудеса, описанные в святых книгах, действительно происходили, Аарон Грейдингер (Цуцик), да и все его окружение, все равно не могут оторваться от еврейства; традиции, атрибутика преследуют героев, от этого невозможно уйти, и трагедия героев "Шоши" заключается не только в том, что Польша оккупирована немецкими солдатами и евреи оказались в двойном кольце, но и в том, что в такой критический момент евреи утратили веру и остались одни лишь предметы ритуала, "наглядное пособие еврейства". Наличие предметов ритуала не несло в себе спасения, "…трудно было поверить, что такая пылкая любовь к еврейству - всего лишь декорация, а внутренний смысл, сущность всего этого давно утеряны большинством из нас".

И, проектируя эти строки на текст "Шума времени", мы видим, что наследие отца, его попытка соединить несоединимое, вырваться из "талмудических дебрей в германский мир" приводит к смешению культур и "отпадению" от еврейства ("отец уводил в чужой мир - никак не еврейский"), "хаос иудейский" повергнут в пыль, германский мир не познан, связь с русской культурой существует на уровне русскоязычных переводов еврейских книг (как языковая среда государства), и даже грамотная русская речь еврейского учителя звучит фальшиво.

Не чувствуя глубинности, таинственности смысла в наследии отца, чувствуя фальшь во внешнем проявлении еврейства, не отрицая язык отца, автор пытается скрыться от этого в русской культуре, в языке, полном стройности и бытийственности. Поэтому мать, чья речь "ясная, звонкая, без малейшей чужестранной примеси", ближе автору, чем "составленные из незнакомых шумов" слова рижского дедушки. Речь матери - литературная великорусская речь, близка автору еще и потому, что это живой язык поколений, живших на этой земле, этот язык понятен и близок с детства, а язык отца незнаком, "чужд", он уводит в "век чужой, в чужую обстановку". Ведь все упоминания об иудаизме связаны с детством автора, это отношение ребенка к попытке привить "чужую кровь", далее же текст посвящен истории эпохи, истории поколения, его культуры. "Взрослый" Мандельштам уже не возвращается к иудаизму как к проблеме "свое - чужое". Это задано в главах о детстве: "Как крошка мускуса наполнит весь дом, так малейшее влияние юдаизма переполняет всю жизнь". И как бы ни хотелось бежать от этого наследия, получив его, будучи рожденным этим "утробным миром", его нельзя убежать.

Но почему тогда память Мандельштама "враждебна и работает над отстранением прошлого"? Почему автор отказывается от всего личного и свою биографию вписывает в биографию эпохи? На мой взгляд, ответ дает само название книги - " Шум времени".

"Мне хочется говорить не о себе, а следить за веком, за шумом и прорастанием времени", а время - это Россия конца 19 - начала 20 века, эпоха перемен, эпоха переломная как для русской, так и для европейской культуры - смена литературных направлений, переход к другому типу государственности. И с этими переменами, с этой жизнью никак не совпадает остановившаяся в 18 или даже 17 веке, жизнь отца, и запнувшийся на Надсоне мир матери. Мир родителей глух к новой эпохе, и шум времени не слышен им. В этом мне видится "враждебность" отношения ко всему личному. Родители утратили связь времен. "Что хотела сказать семья? Я не знаю. Она была косноязычна от рождения, - а между тем у нее было что сказать. Надо мной…тяготеет косноязычие рождения. Мы учились не говорить, а лепетать - и, лишь прислушиваясь к нарастающему шуму века..., мы обрели язык". И снова хочется вернуться к тексту "Шоши", где герой, молодой еврейский писатель, так видит цель творчества: "Я полагал, что задача литературы - запечатлеть уходящее время. Но мое собственное время текло между пальцев". Возможно, Мандельштам, рассказав историю своего детства, историю семьи и ее духовного наполнения, отстраняется от нее и входит в семью иную, может быть, более абстрактную, но и более насыщенную, более единую - семью литературную. В устах автора литература обретает значение дома, семьи и дает ему то, что не смогла, возможно, дать семья реальная. И Мандельштам как поэт, как литератор, входит в литературную семью, "чей дом был полная чаша".

Список литературы

1. Мандельштам О.Э. Четвертая проза. - М.: СП Интерпринт, 1991.- 240с.

2. Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Том II. - М: ТЕРРА, 1991.- 730с.

3. Башевис Зингер И. Шоша. Сборник: "Шоша". Роман. Пер. с англ.; Рассказы. Пер. с идиша. - М.: РИК "Культура", 1991, - 336с.

4. Розанов В.В. Сочинения. - М.: Сов. Россия, 1990. - 592с.

5. Гачев Г. Русская Дума. Портреты русских мыслителей. - М.: Издательство " Новости", 1991. - 272с.

Характеристики

Список файлов сочинения