4785-1 (634929), страница 4

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 4)

Список литературы

[1] О кризисе в компаративистике, об изъянах этого метода см.: Wеllеk Rеnе. Concepts of Criticism. New Haven, 1965. р. 282 - 295; Жирмунский В. М. Сравнительное литературоведение. Восток и Запад. Л., 1979, с. 66 - 67, 101, 137, 185 и др.

[2] Дюришин Диониз. Теория сравнительного изучения литературы. М., 1979, с. 212.

[3] Здесь и далее "Фауст" цитируется в основном по переводу Н. Холодковского, словесно близкому к оригиналу. Цитаты из перевода Б. Пастернака особо оговариваются к тексте статьи.

[4] Приведем на языке оригинала те гетевские строки (процитированные выше в точнейшем переводе Н. Холодковского), которые наиболее перекликаются с пушкинскими:

Vom Ufer nimmt, zu rascher Bahn.

So sprich, dass hier, hier vom Palast

Das Mееr, die Schiffe willig an.

Dein Аrm die ganze Welt umfasst!

Большинство слов этого отрывка находит прямое соответствие или отзвук во Вступлении к "Медному всадинку": das Ufer - берег: die Schiffe - корабли; der Palast - дворец; die ganze Welt (весь мир) - "со всех концов земли"; willig (охотно, со рвением) - стремятся: rascher (быстрый, живой) - оживленным. Ср. также гeтевское "hier, hiеr vom..." и пушкинское "отсель"; "Dein Аrm die ganze Welt umfasst" (твоя рука объемлет весь мир) - "нoгoю твердой стать при море". Почти совпадают и синтаксические конструкции, употребляемые обоими поэтами для сопоставления двух состояний местности - до и после строительства: у Пушкина - "где прежде... ныне там..."; у Гете - "hier stand... wo jetzt" ("тут стоял... где ныне..."). Впечатление сходства между двумя поэтическими текстами усиливается близостью их ритмической структуры (четырехстопный ямб).

[5] Эта гипотеза, отвергнутая в свое время С. Дурылиным и воскрешенная затем французским славистом А. Менье, остается, в сущности, столь же неопровержимой, как и недоказуемой. См.: Алексеев М. П. Заметки на полях. К "Сцене из Фауста" Пушкина.- "Временник Пушкинской комиссии. 1976". Л., 1979, с. 91 - 97.

[6] Гете не менее, чем Пушкнн, был осведомлен о тяжелых последствиях петербургского наводнения 1824 года и даже отнесся к ним более серьезно и философично, чем молодой русский поэт, слегка подтрунивавший из своего михайловского заточения над бедствием сославшей его столицы. Есть основание предположить, что именно это, по словам Гете, "великое бедствие" дало ему творческий импульс для завершения "Фауста" - подсказало мотив борьбы человека с морем. Б. Гейман в своей примечательнейшей статье "Петербург в "Фаусте" Гете (у творческой истории 2-й части "Фвуста")" даже приходит к выводу, что, "не будь Гете так потрясен известием о катастрофе в Петербypгe, 2-я часть "Фауста", возможно, осталась бы ненаписанной" ("Доклады и сообщения Филологического института", вып. 2, Изд. Ленинградского университета. 1950, с. 68). Если это так, тем более разительным кажется то превращение, которое это печальное событие претерпело в творческом сознании Гете, претворяясь в образ торжественного построения города на берегу. То, что Гете во второй части "Фауста" и Пушкин в "Медном всаднике" исходят из одного исторического явления, еще резче выявляет разницу их художественных концепций.

[7] Во избежание чересчур расширительных толкований следует уточнить, o каком именно труде в данном случае идет речь. Одно дело - землеустроительная работа хозяйственных голландцев, вынужденных терпеть неблагоприятное расположение своей страны и приспособляться к ее своенравной природе, дабы выжить; и совсем другое дело - преобразовательная деятельность Петра или Фауста, которые сзывают на гордый труд покорения стихии тысячи людей, живших в родной, естественной среде смиренно-достаточной жизнью. Казалось бы, Петр, по словам Гете, всего лишь "захотел повторить во что бы то ни стало у устья Невы любезный ему по его юношеским впечатлениям Амстердам" (Эккерман Иоганн и Петер. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. М.- Л., "Academia", 1934, с. 468),- но сама вторичность, преднамеренность этой затеи вынудила его пренебречь естественным долгом строителя: считаться с почвой, с основой. "Один старый моряк предостерегал его (Петра.- М. Э.) и заранее предсказывал, что население нового города через каждые семьдесят .лет будет погибать от наводнения. Имелось там и одно старое дерево с явственными следами высокого стояния воды. Но все было тщетно - император упрямо стоял на своем и велел срубить дерево, чтобы оно не свидетельствовало против него. Согласитесь, что в этом образе действий такой мощной фигуры есть что-то загадочное..." (там же, с. 467 - 468). Строительство нового Амстердама лишено было той насущной, жизненно скромной необходимости, которая руководила голландцами в защите их маленькой страны: отсюда и та загадочность, которую ощущал Гете в деятельности и в самом характере Петра, определяя через него природу демонического (см.: там же, с. 569). Любопытно, что на вопрос Эккермана: "Не присущи ли демонические черты так же и Мефистофелю?" - Гете ответил: "Нет... Мефистофель - слишком отрицательное существо: демоническое же проявляется исключительно в положительной энергии" (там же, с. 567). Демоничен не Мефистофель, исполненный жажды разрушения, а Фауст, строящий планы созидания,- демоничен постольку, поскольку только его "положительная энергия" и может дать Мефистофелю силу как "отрицательному существу". Иными словами, демоничны не труд и разрушение, взятые отдельно, а труд, лишенный естественных оснований и потому вопреки собственной цели чреватый уничтожением.

[8] Пушкин А. С. Собр. соч. в 1О-ти т., т. 8. М., 1977, с. 12.

[9] См., например, статью Д. Благого "Мицкевич и Пушкин" в его книге "От Кантемира до наших дней", т. 1. (М., 1972).

[10] В статье Р. Якобсона "Статуя в символике Пушкина" зловещий, демонический смысл скульптурных изображений у русского поэта ("Каменный гость", "Медный всадник", "Сказка о золотом петушке") объясняется не только общерелигиозным, но и специфически православным миропониманием. "Православная традиция, страстно осуждавшая скульптуру, не допускавшая ее в храмы, почитавшая за языческий или дьявольский соблазн (что для церкви одно и то же),- вот что предопределило у Пушкина тесную связь между статуями и идолопочитанием, чертовщиной, чародейством". "На русской почве она (скульптура.- М. Э.) соотносится ближайшим образом с нехристианским или даже антихристианским началом петербургского самодержавия" (Jаkobson Roman. Questions dе роetique. Р., 1973, р. 186 - 187.

[11] По мысли Мицкевича, несколько затемненной в стихотворном переводе, Петербургу суждено претерпеть вторую кару - первая постигла столицы древнего мира. Третья кара, которой "не приведи, господи, увидеть",- это Страшный суд в конце всех времен. См. подстрочный перевод "Олешкевича" по изданию: Пушкин А. С. Медный всадник. Л., "Наука", 1978, с. 141.

[12] Напомним, что под Вавилоном в Апокалипсисе подразумевается Рим.

[13] Напомним, что третья часть "Дзядов" Мицкевича написана в 1832 году и прямо соотносится с поражением польского восстания 1830 года. Все три анализируемых нами произведения - немецкое, польское и русское - были созданы почти одновременно, соответственно в 1831, 1832 и 1833 годах, что придает особенно конкретный исторический смысл их сопоставлению.

Характеристики

Список файлов сочинения