3733-1 (634884), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Рассказ о событиях 1185 г. исключительно богат разнообразными хронологическими уточнениями. Они еще больше усиливают документальное звучание повести, ведь в летописи именно хронология служит жанроопределяющим фактором. Можно даже говорить о разработанной системе хронологических подробностей, которая включает в себя: точные обозначения времени действия, при этом указывается не только дата, день недели, но и, как правило, конкретное время суток (например, «месяца апреля в 23 день, во вторник» или «се же избавление створи Господь в пяток в вечере»); указание на продолжительность действия (например, «и тако бишася ту днину до вечера»); обороты, необходимые для показа одновременных событий, обозначения связи прошлого и настоящего, а также соединения отдельных эпизодов (например, «в то время», «в тот год», «ныне» и т.д.). Подобные уточнения важны в сюжетной организации повествования. Они также подчеркивают динамику событий.
Данная стилевая черта особенно ощутима в сравнении с аналогичным рассказом из Лаврентьевской летописи, который втрое короче и лишен такого богатства хронологических помет. Пожалуй, единственное развернутое обозначение времени события относится к солнечному затмению: «В лето 6694, месяця мая в 1 день, на память святаго пророка Иеремия, въ середу на вечерни, бысть знаменье въ солнци…».
Еще более интересна эмоциональная сторона описания злоключений Игоря Святославича. Основная эмоция тут – печаль, скорбь. Она выражена по-разному. Иногда это психологический жест (бояре и дружина «поникоша главами»; «Святослав же то слышав вельми воздохнув утер слез своих»), но чаще авторские замечания (напр. «и бысть печаль велика в полку его» или «бысть скорбь и туга люта»). Тревога и скорбь слышатся в словах персонажей повести. Воины, обращаясь к Игорю, характеризуют знамение в солнце: «Се не на добро знамение». Игорь в связи с поражением говорит о том, что «все смятено пленом и скорбью». Великий киевский князь Святослав Всеволодович тоже печален: «Да како жаль ми бяшеть на Игоря, тако ныне жалую больши по Игоре».
Нагнетание горестных фактов создает единую, сквозную тональность повествования. Только в заключительной его части настроение иное. Здесь, как и в финале «Слова о полку Игореве», торжествует радость. Владетели городов, куда приходит бежавший из плена Игорь, рады его появлению («Ярослав обрадовашася ему»; «рад бысть ему Святослава, также и Рюрик, сват его»). В значительной мере эмоциональная сторона летописного рассказа определила его поэтическое качество и общее звучание. Древнерусский автор сумел передать душевное состояние участников событий. Вот как показан, например, страх Игоря перед побегом: «Се же встав ужасен и трепетен».
Повесть, читаемая в Лаврентьевской летописи, беднее в этом отношении, хотя фактическая сторона дела, несмотря на меньшую подробность, остается, в общем, той же. Если в Киевской летописи Игорь и его воины проявляют решимость поступить вопреки знамению, то в Суздальской (Лаврентьевский список) ратники не ведают «Божия строения». Само солнечное затмение запечатлено там ярче и подробнее, но существует оно в тексте как бы отдельно от происходящего, сообщение о природном явлении направлено на читателя и не отзывается в душах участников похода: «Бысть знаменье въ солци и морочно (то есть темно) бысть вельми, ко и звезды видети, человекомъ въ очью яко зелено бяше, и въ солци учинися ко месяцъ, изъ рогъ его яко угль жаров исхожаше: страшно бе видети человекомъ знаменье божье.»
В Киевской же летописи знамение, напротив, задает тон всему, тревожит как предвестие беды и служит своего рода завязкой в провиденциальном духе: « Идущим же имъ к Донцю реке, в годъ (то есть в час или во время) вечерний, Игорь же, возревъ на небо, и виде солнце стояще яко месяць, и рече бояромъ своимь и дружине своей: видите ли что есть знамение се?». Составителя повести из Суздальской летописи не интересовала и радость в Русской земле по поводу возвращения Игоря из плена. Это подчеркивает его несочувственное отношение к деяниям всех Ольговичей.
Желание южнорусского летописца проникнуть в область душевных переживаний человека обусловлено не только драматизмом реальных происшествий, оно определяется самим замыслом произведения, а также особым расположением к неудачливому Игорю. Всей Руси уже известны роковые последствия недальновидной политики Ольговичей. Утраты столь значительны, что игнорировать их просто невозможно. Поэтому талантливый автор, державший сторону Игоря, построил свой рассказ о походе как историю избавления новгород-северского князя от греха гордыни. Его освобождение из плена, радость по этому поводу в Руси – свидетельство Божьей благодати, нисходящей на кающегося.
Повесть наглядно демонстрирует современному читателю, что южнорусский летописец не был заурядным протоколистом. Последовательно, аккуратно и добросовестно выполняя функции историографа, он неизменно проводил мысль о том, что из событий весны 1185 г. извлечен нравственный урок. Поэтому в повести настойчиво звучит мотив покаяния и прощения искренне раскаявшегося грешника.
Какими литературными средствами воспользовался для решения этой задачи летописец? Создатель повести прибегает к особому стилистическому приему – вводит в повествование молитвы Игоря, причем делает это трижды (сакральная троичность придает рассказу особую значимость). Тут древнерусский автор проявляет себя как знаток книжной риторики.
С особой силой риторические способности и книжная образованность летописца проявились при передаче покаянной речи князя Игоря. Не вызывает сомнения тот факт, что слова русского князя являются от начала до конца плодом воображения средневекового писателя. Хотя, конечно, подобные чувства может испытывать любой человек попавший в беду. В пространной речи, вложенной летописцем в уста плененного половцами русского князя, Игорь выражает раскаяние в собственных злодениях прежних междоусобиц. Князь перечисляет все совершенное им при «взятии на щит города Глебова». Почти вся речь состоит из сменяющих друг друга риторических фигур. Перечисляя различные виды «разлучений» родных и близких, летописец достигает большой силы эмоционального воздействия на читателя: «Тогда бо не мало зла подъяша безвиньни хрестьани отлучаеми отець от рождении своих, брат от брата, друг от друга своего, и жены от подружии своих, и дщери от материи своих, и подруга от подругы своея». Так передаются бедствия плененных русичей, на которые обрекал их русский же князь, использовавший помощь союзных с ним половцев. Здесь ярко проявилась одна из особенностей средневекового мироощущения, на которую обращал внимание Д.С.Лихачев: «Если для нового времени с его личностным сознанием пленение – это, прежде всего, потеря личной свободы, то для раннеколлективистского сознания XI-XIII вв., пленение – это, прежде всего, разлука и одновременно потеря родины».
Далее в речи Игоря следует фигура двойного противопоставления: «Живии мертвым завидять, а мертвии радовахуся аки мученици святеи огнемь от жизни сея покушение приемши». В одной из самых древних, реально сохранившихся до наших дней рукописей – переводном «Изборнике» Святослава 1073 г. содержится статья византийского автора Георгия Хиробоска «Об образех». Эта первая известная на Руси поэтика содержала сведения о двадцати семи фигурах и тропах. Причем все эти категории предлагались в их славянском звучании с определенной практической целью. Троп, использованный здесь летописцем, назван «напотребие».
Сегодня трудно судить о том, насколько летописец XII в. был знаком с сочинением византийца Хировоска. Был ли его интерес теоретическим? Или книжные навыки приобретались им лишь на практике, без обращения к специальным трактатам. Обычно на Руси был распространен именно второй путь. Но нельзя полностью сбрасывать со счетов и возможность знакомства летописца с древним сводом поэтических фигур. Взять хотя бы словосочетание «аки мученици святеи». Говоря словами византийского автора, это «сотворение» (то есть уподобление). Подобная фигура была весьма распространена в памятниках древнерусской литературы.
Далее летописец вновь прибегает к противопоставлению (по возрасту и полу) и одновременно к четырехкратному риторическому повтору: «старце поревахуть ся, уноты же лютыя и немилостивыя раны подъяша, мужи же пресекаеми и разсекаеми бывають, жены же оскверняеми, и та вся створив аз». Словосочетания «лютыя и немилостивыя раны» и «мужи же пресекаеми и разсекаеми» по терминологии первой на Руси поэтики Георгия Хиробоска следует отнести к «изобилию» (то есть плеоназму).
Отдельные образы горестной речи Игоря могли быть навеяны «Откровением» Мефодия Патарского, апокрифического сочинения, широко известного тогда среди древнерусских книжников. Это эсхатологическое произведение пришло на Русь из Византии. Славянский перевод «Откровения» стал известен в Киеве еще в ранний период становления древнерусской литературы. Достаточно сказать, что уже в «Повести временных лет» дважды упомянуто это сочинение. С его помощью печерский летописец объяснял читателю историю происхождения половцев. В пользу такой догадки говорит подобие некоторых риторических фигур (напр., парное перечисление страдальцев) и незначительные текстовые соответствия: «И тогда начнут живые мертвым завидовати», «и блажити начнут мертвыя». Вероятность обращения к этому переводному памятнику подтверждает и половецкая тема повести.
Покаянная речь Игоря построена как изысканное сочинение блистательного оратора. Трудно представить себе князя-воина, способного изъясняться в критическую минуту поражения столь утонченно. Перед читателем разворачивается целая серия риторических вопросов, основанных на анафоре. С их помощью перечисляются утраты в результате поражения, нанесенного Игорю половцими: «Недостойно ми бяшеть жити и се ныне вижю отместье от Господа Бога моего. Где ныне возлюбленныи мои брат? Где ныне брата моего сын? Где чадо рожения моего? Где бояре думающеи? Где мужи храборьствующеи? Где ряд полъчныи? Где кони и оружья многоценьная?»
Приведенные примеры позволяют охарактеризовать безымянного автора летописной повести как знатока книжной риторики, мастерски владеющего ее приемами. Подобное построение текста можно обнаружить у известных проповедников XI-XIII вв. Так, епископ Серапион Владимирский в 70-е гг. XIII в. в одном из своих поучений сумел передать в десяти риторических вопросах целую картину ужасающих последствий длящегося уже несколько десятилетий монголо-татарского ига.
Стремясь передать историю освобождения князя-христианина от греха гордыни, летописец последовательно изображал все события похода как ступени к духовному прозрению своего героя. Сначала самоуверенный Игорь пренебрегает небесным знамением, испытывает искушение легкой победой, терпит сокрушительное поражение. Затем отважный князь признает свои заблуждения. Попав в плен, он демонстрирует истинные свойства христианина: «Помянухъ азъ грехы своя предъ Господомь Богомъ моимъ…Не отринии мене до конца, но яко воля твоя». Осознав свою неискупленную вину и не зная Божьего промысла, Игорь предполагает долго находиться в плену: «Азъ по достоянью моему восприяхъ победу отъ повеления твоего, Владыко Господи, а не поганьская дерзость обломи силу рабъ твоихъ. Не жаль ми есть за свою злобу прияти нужьная вся иже есмь приялъ азъ». Господь внимает слезной молитве христиан и решает судьбу героя иначе. Однако Игорь вновь пытается проявить своеволие, отказываясь бежать из плена. Княжеское понятие о чести порождает «мысль высоку и неугодну Господеви». Наконец Игорь окончательно смиряется, предает себя «в руци Божьи» и обретает свободу, говоря: «Господи сердцеведче, аще спасеши мя, Владыко, ты недастойнаго». Освобождению Игоря из плена в повести дается как бы двоякое толкование. С одной стороны, он обретает свободу от поганых иноплеменников, а с другой - очищается от греха гордыни, порывает с греховным прошлым.
Наряду с книжной традицией в покаянной речи Игоря отчасти проявились и народнопоэтические элементы. Не исключено, что, создавая полное раскаяния и горя самообличение Игоря, летописец мысленно обращался к фольклорному плачу. Конечно, здесь нет буквального использования традиций устно-поэтического жанра, как это имеет место в «Слове о полку Игореве». Тем более что выразителем печали в повести является сам новгород-северский князь – мужественный и отчаянный воин (сравним в «Слове» – плачь Ярославны и русских жен). И все-таки в перечислении утрат нетрудно уловить определенную ритмику, отголоски исступленного причитания.
Вообще автор повести о походе Игоря на половцев прекрасно информирован в деталях. Он знает все не только о серии боев, этапах сбора полков, их движении, но и даже об обстоятельствах пребывания Игоря в плену. При этом практически совершенно ничего не говорится о судьбе трех других Ольговичей, также оказавшихся в руках половцев, но содержавшихся порознь. Названы лишь имена ханов, которым достался тот или иной пленник. Разнообразные детали похода, можно узнать только из рассказа участника или свидетеля событий. Но из той же повести известно, что бегством спаслось немногим более десятка простых воинов. Они едва ли могли располагать все полнотой информации, представленной летописцем в своем труде. Скорее всего, сам Игорь, вернувшийся из плена, выступил в роли квалифицированного информатора. Да и откуда летописец мог почерпнуть сведения тактического характера (битва разыгрывалась далеко от границ Руси, в глубине половецких степей), узнать о высказываниях и думах князя, реакции дружины на слова и поступки предводителя? Возможно, поэтому древнерусский автор практически не употреблял традиционных устойчивых воинских формул, являющихся неотъемлемым признаком стиля воинских повестей на протяжении многих веков.
Рассмотренный фрагмент Киевской летописи представляет собой один из ранних образцов летописной воинской повести, столь полно и выразительно сочетающий в себе характерные признаки жанра. Этим определяется значение повести как явления примечательного независимо от «Слова о полку Игореве» и занимающего собственное место в истории литературы Древней Руси.
Какие же черты формирующегося жанра выступают здесь уже столь рельефно? Прежде всего, это особая обстоятельность рассказа о военных событиях. Описание не сводится к изображению одной битвы. Оно охватывает достаточно большой период времени и «географическое пространство». Перед читателем развертывается цепь эпизодов. Подробно сообщается о ходе целой кампании или операции, отражаются политическая обстановка и этапы ее развития; показаны враждующие стороны, противодействие которых и образует сюжетный конфликт.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
