3733-1 (634884), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Наконец, убийцы решили, что Андрей Юрьевич мертв. Уходя, они унесли тело «друга своего». Но мужественный князь Андрей оставался жив («бяшеть бо силен»). Истекая кровью, он сумел выбраться из спальни и спуститься во двор. Здесь «въ оторопе», как сообщает летописец, израненный князь прислонился к столпу крыльца. Трудно было сдержать стоны князю Андрею. В этот момент одному из убийц показалось, будто он заметил с площади фигуру живого князя. Окрик товарища и стоны жертвы повергли злодеев в отчаяние («есме погибахомъ»). Заговорщики вновь испугались, ведь им не удалось погубить князя.
В третий раз бросились они во дворец, зажгли свечи и стали рыскать в поисках чудом ускользнувшей жертвы. Выдали Андрея кровавые следы. К этому времени последние силы покинули израненного правителя. Исступленно рубили злодеи недвижимое тело. Теперь они еще и мстили за пережитое унижение, стремились окончательно побороть в себе страх перед мужественным человеком, справиться с которым оказалось не так-то просто.
Петр «Кучков зять» добивал князя с таким ожесточением, что «оття ему руку десную». Растерзав тело Андрея Юрьевича, заговорщики овладели немалыми богатствами, собранными в боголюбовской резиденции. Летописец упоминает «золото и каменье драгое, и жемчуг, и всяко узорочье». Все было разграблено. В руки изменников попал и весь княжеский арсенал.
Далеко не все современники кровавой драмы отнеслись нетерпимо к случившемуся, ужаснулись небывалому злодеянию. Даже некоторые представители местного духовенства выказывали неприязнь к убитому или боялись открытого выражения своих чувств. Все это свидетельствует о том, что политика князя Андрея находила понимание далеко не у всех владимирцев.
Иначе повел себя некий Кузмище Киянин. Зрелище грабежей и бесчинств заставило этого отважного и верного долгу человека проявить заботу о князе. А когда стало ясно, что свершилось непоправимое, он принялся искать тело господина и оплакал его.
Изменники подвергли тело своего господина неслыханному поруганию. Они бросили его на растерзание зверям. Не сразу сумел найти обезображенного князя заботливый Кузмише. Он даже был вынужден обратиться с расспросами к самим убийцам. Повествование Киевской летописи сохранило живые голоса участников драмы. «Кде есть убит господин?» - вопрошает заговорщиков Киянин. А в ответ слышит: «Лежить ти выволоченъ в огороде, но не мози имати его… хочемы и (его) выверечи псомъ». Несмотря на угрозу расправы со всяким, кто подберет тело великого князя, брошенное в огороде, Кузмище не отступает. Он смело обращается к одному из убийц: «Амбале, вороже, сверзи коверъ ли что ли, что постълати или чимъ прекрыти господина нашего».
Ключник Амбал, ясин (то есть осетин) по происхождению, был наделен при жизни Андрея широкими полномочиями, князь безгранично доверял ему. Теперь холоп вышел на крыльцо бесстыдно разодетый в дорогие княжеские одежды. Так изменник возомнил себя господином. Он гонит Киянина: «Иди прочь». Но тот не унимается, переход к обличению надменного домоправителя: «О еретиче!.. Помнищ ли, Жидовине, въ которыхъ порътехъ пришелъ бяшеть, ты ныне в оксамите (драгоценная материя) стоиши, а князь нагъ лежить». Киянин напоминает Амбалу о том, что князь некогда пригрел его, обеспечил ему достаток и положение, теперь же неблагодарный слуга-убийца посмел рядиться в богатые одежды, радуясь наготе господина. Сцена препирательства двух нравственных противников весьма жизненна и зрима. Правда, довольно трудно представить себе безродного холопа XII в., посмевшего украсить себя атрибутами представителя княжеской знати. Вероятно, на такой кощунственный поступок мог пойти только иноземец, ведь больше никому из участников расправы не пришло в голову посягнуть на княжеские одеяния.
Суровый упрек возымел действие. Пришлось Амбалу бросить вниз ковер и «корзно»(плащ), в который Кузмище завернул мертвое тело. Даже у дверей местного храма верный слуга столкнулся с противодействием – причт не позволяет внести тело князя для отпевания. В ответ на просьбу: «Отомъкните ми божницю» – слышится: «Порини и (то есть «брось его») тут в притворе».
Неожиданные детали, подробности психологического плана указывают на то, что перед читателем – документальные свидетельства очевидца боголюбовской драмы. Вот почему в той части «Повести об убиении Андрея Боголюбского», где рассказывается о самом преступлении против князя, легко заметить преобладание живой разговорной речи. Вообще, все, что связано с передачей самого преступления, показом действий изменников, выглядит нарочито приземленным, в том числе и в языковом отношении. Отчасти это может объясняться самим происхождением информации.
Каждый внимательный читатель повести задается естественным вопросом: от кого автор узнал мельчайшие подробности случившегося в ту роковую июньскую ночь? Как ему удалось зафиксировать каждый шаг убийц, подметить даже перемены их эмоционального состояния? Ведь сторожей преступники умертвили. На улице и в палатах было темно, да и риск попасться на глаза многочисленным заговорщикам означал бы для каждого неминуемую гибель, подобно тому, как погибли верные князю ночные сторожа. Значит, древнерусскому повествователю пришлось воспользоваться какими-то рассказами участников заговора.
Интересно, что само нападение на князя показано как бы со стороны заговорщиков. Это подтверждается и фразой: «Боряхуся съ нимь велми». Выходит, не князь боролся с убийцами, а они были вынуждены приложить серьезные усилия, прежде чем одолели Андрея Юрьевича. Как знать, не использовал ли создатель повести какие-то материалы допросов уже захваченных преступников?
Летописный рассказ о гибели Владимирского князя создан в XII в., поэтому повествователь не мог ограничиться лишь фактической стороной дела. Средневековая литература традиционна, исполнена символики и дидактизма. Вот и «Повесть об убиении Андрея Боголюбского», подобно другим памятникам этой эпохи, связана с предшествующей книжностью. Сюжет криминальной драмы не мог стать определяющим или самодостаточным под пером нашего летописца. Показ подробностей дьявольского замысла необходим лишь для успешного разоблачения злодейства. Но главная задача книжника – прославление невинной жертвы, христианского подвига князя-страстотерпца.
Вот почему повесть открывается риторически украшенной похвалой, в которой особенно подробно отражена строительная деятельность Андрея. Вспомним, что именно Андрей Юрьевич воздвигает Успенский собор – крупнейший белокаменный храм древнего Владимира. При нем в 1164 г. был построен выдающийся памятник оборонного зодчества – Золотые ворота. Князь, соперничавший с Киевом и даже подвергший древнюю столицу Руси опустошительному разорению, пожелал иметь во Владимире сооружение, похожее на Золотые ворота матери городов русских.
Конечно, создатель повести использовал здесь традиционную форму посмертной похвалы, широко представленной не только в Киевской летописи. Заметна и ориентация на агиографические тексты. Особая роль здесь отводится фигурам первых русских святых князей Бориса и Глеба. На это указывает ряд ретроспективных аналогий. Так, по словам летописца, меч, заранее украденный ключником Амбалом из спальни князя, принадлежал святому Борису. Убийцы же Андрея Юрьевича уподобляются Горясеру – главному исполнителю злодейских замыслов Святополка Окаянного, ответственного за преступление против собственных братьев. Недаром древний автор замечает, что благоверный князь, «тезоименитыи мужеству» (по-гречески имя Андрей означает «мужественный») и украсивший свою душу, «яко полату красну», уподобился святым братьям – страстотерпцам. Сходная мысль звучит и в предсмертной молитве, вложенной летописцем в уста израненного князя: «Причти мя въ ликы святыхъ мученикъ твоихъ».
Интересно, что в повести содержится намек на то, что возлюбивший «нетленная паче тленьныхъ» Андрей знал заранее о готовящемся покушении («вражное убииство слышавъ напереде») и не принял надлежащих мер по его предотвращению. Так летописец подтверждал стремление князя положить душу «за самого творца».
Некоторые характеристики преступников тоже имеют вполне книжное звучание. Совет заговорщиков, стремящихся «угодити отцю своему сотоне», назван «лукавым» и «пагубоубииственным». Яким Кучкович действует «яко Иуда», а неверные слуги нападают на князя «яко зверье дивыи».
Нередко южнорусская повесть о гибели владимирского князя рассматривается исследователями как результат переработки соответствующих владимирских известий. Широко известный вариант рассказа о боголюбовской драме читается в Лаврентьевской летописи (1377 г.), где отразилось владимиро-суздальское летописание. Он гораздо короче и менее интересен в литературном отношении. По мнению ряда историков летописания (напр., М.Д.Приселкова, Д.С.Лихачева, А.Н.Насонова), уже на юге Руси владимирское повествование было обогащено конкретными наблюдениями участника событий, что и обусловило соединение в одной летописной статье двух повествовательных манер.
В научной литературе достаточно широко представлена гипотеза, в соответствии с которой создателем повести считается тот самый Кузмище Киянин, что обрел тело владимирского князя. Одним из наиболее последовательных сторонников такой атрибуции был академик Б.А.Рыбаков. По его мнению, Кузмище хотел предложить для южнорусского читателя, далекого от событий во владимиро-суздальской земле, наиболее подробную версию произошедшего. Исследователь полагал, что повесть написана в Чернигове зимой 1174/75 гг. и «рассчитана на окружение Святослава Черниговского – друга и соратника Андрея - и на всех Юрьевичей с их дружинами, собравшихся в это время у Святослава Черниговского». И все же, однозначное определение времени и места составления повести затруднительно.
В рассмотренной повести ничего не говорится о суде над преступниками и законной мести убийцам. О расправе над ними известно уже из других источников, в том числе и достаточно поздних (см., напр. цикл «Повестей о начале Москвы», относящийся к XVII в. ). В роли мстителя убийцам брата выступает по ряду источников князь Михаил Юрьевич, а по иным – Всеволод Юрьевич Большое Гнездо. Историк XVIII в. В.Н.Татищев писал о приговоре заговорщикам: «Михалко велел перво Кучковых и Анбала, повеся, расстрелять, потом другим 15-ти головы секли. Последи княгиню Андрееву, зашив в короб с камением, в озеро пустили и все тела протчих за нею побросали, От того времяни оное озеро прозвалось Поганое». Из местных легенд и поздних известий проясняется преступная роль княгини Кучковны, видимо, мстившей за былые притеснения своего древнего рода. Интересно, что столь странной казни - одновременному расстрелу и повешению подверглись в конце XI в. и рядовые участники ослепления князя Василька Теребовльского (см.: об этом «Повесть временных лет»).
Гроб с телом убиенного князя перенесли в построенный владимирским правителем Успенский собор. Уже по тексту древней повести можно заключить, что вопрос о церковном почитании Андрея Боголюбского вставал достаточно рано. Недаром летописец именует владимирского князя страстотерпцем, уподобляет его духовный подвиг первым русским князьям-мученикам Борису и Глебу. И все же вопрос о времени установления празднования князю достаточно сложен. Некоторые историки церкви полагали, что уже вскоре после кончины князя началось его местное церковное почитание. Реальным же фактом является то, что в 1702 г. были открыты мощи князя Андрея, а затем перенесены в Знаменский придел того же Успенского собора. Тогда же было установлено и местное церковное почитание князя (5 июля).
Ярким и весьма показательным примером развития исторического повествования во второй половине XII в. является рассказ о походе Игоря Святославича Новгород-Северского на половцев, вошедший в состав Киевской летописи. Бурные события весны 1185 г. приобрели известность и значение в русской культуре благодаря их отражению в «Слове о полку Игореве». Обессмертив участников похода, выдающийся памятник вместе с тем подчинил себе летописные повествования о неудаче русских князей. Из двух современных свидетельств - читающихся в Ипатьевской и Лаврентьевской летописях, наиболее интересна повесть Киевской летописи из состава Ипатьевского свода. Медиевисты всегда высоко оценивали мастерство ее создателя. И все же затмеваемая «Словом» южнорусская повесть обычно служит подсобным материалом при анализе, комментировании и доказательстве древности этого произведения. Высокая художественность, уникальный стилевой и жанровый облик «Слова» выявляются по контрасту с повестью.
Между тем к ней следует подходить с собственно летописными критериями, ведь летописи, сыгравшие важную роль в развитии древнерусского исторического повествования, создавались и жили по своим законам, обладали своеобразной поэтикой.
Основу сюжета повести составляет неудачный поход Игоря и его союзников в половецкие степи. Поход, то есть военная экспедиция, был весьма распространенным видом вооруженной борьбы средневековья. Повесть 1185 г. как в фактографическом, так и в художественном отношении можно считать образцом описания похода.
Показ боевой реальности теснейшим образом переплетается здесь с рассказом о предводителе русских полков. В какой-то момент судьба Игоря начинает даже занимать главенствующее место. Этот элемент почти не прослеживается в Лаврентьевской летописи, где читается северо-восточная (суздальская) версия похода. Там главное – изложение фактов и их дидактическая трактовка. Кроме обстоятельств похода и личной судьбы князя Игоря в южнорусской повести излагаются события после поражения Ольговичей. Главная особенность повести – ее содержание значительно шире рассказа о самом походе. При всей разветвленности повествования оно не распадается на независимые фрагменты. Какие бы источники ни соединились здесь, очевидна внутренняя связь всех компонентов, демонстрирующая продуманность композиции и целостность общего замысла.
На первый взгляд, может показаться, что эпизоды, образующие исторический фон (происходящее на Руси в отсутствие Игоря), нарушают единство повести. Например, описание боя у Переяславля и подвига защищающего свой город от половцев Владимира Глебовича, восходит, видимо, к переяславскому княжескому летописцу – одному из источников Киевского свода. Сообщая о борьбе переяславцев, автор повести словно забывает об Игоре. Ничего не говорится о новгород-северском князе и в другом фрагменте – рассказе о трагедии Римова. Тем не менее, эти «вставные эпизоды» играют весьма важную роль в общем строе произведения. Перед читателем конкретные результаты сепаратных действий Игоря, следствие его недальновидной политики.
Поступки пленного князя летописец также соотносит с нашествием половцев. Бегство Игоря логически связано с возвращением половецких ханов из похода на Русь. Основным доводом в пользу побега служит страх перед ханами, вернувшимися от Переяславля: «И рекоша Игореви думци его… А о семь, чему не разгадаешь, оже придуть половцы с воины, а се слышахом оже избити им князя, и вас, и всю Русь». Таким образом, события на Руси используются автором не только в качестве фона, но и как возможность перейти к рассказу о дальнейшей судьбе Игоря.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
