3664-1 (634823), страница 7
Текст из файла (страница 7)
Эгоистическая гордость как одно "из самых сильных чувств и движений природы" человека заставляет многих героев Достоевского прежде всего разрывать связи, отпадать от традиционно-ценностной, социальной, семейной целостности и выделять себя в самоутверждающейся отдельности. И чем выше ущемлённая или тщеславная претензия, тем выхолощеннее собственная личность и слабее способность жить с окружающими людьми, настоятельнее потребность стать над ними, превратив их в материал и средство для самоутверждения - будь то в форме прямого господства или обманной любви. "Всякий-то теперь стремиться отделить своё лицо наиболее, - отмечает "таинственный посетитель" в "Братьях Карамазовых", - хочет испытать в себе самом полноту жизни, а между тем выходит изо всех его усилий вместо полноты жизни лишь полное самоубийство…" И убийство, мог бы добавить Достоевский (оно является важнейшим смысловым элементом всех его крупных произведений), которое представляет собой полноту крайнего выражения самоутверждающегося человекобога в его наибольшей отделённости от Бога, ближнего и "закона любви".
Таковы предельные следствия "закона Я", который в текущей действительности в разной степени разбавляется водой и входит в структуру образа "гордых" героев Достоевского. Причём речь идёт не только о "титанических" персонажах (Раскольников или Ставрогин, Иван Карамазов или великий инквизитор), но и о мелко-тщеславных эгоистах типа Ракитина или Лужина, Смердякова или Лебезятникова. В его сочинениях рассматриваются и домашнее наполеонство, и служебное инквизиторство, и бытовая шигалёвщина. Так, в одном из многочисленных замечаний на эту тему писатель показывает железнодорожного служащего, в образе которого причудливо совместился и маленький Наполеон, и маленький Шигалёв, и маленький великий инквизитор. "По всей России протянулось теперь почти двадцать тысяч вёрст железных дорог, и везде, даже самый последний чиновник на них… смотрит так, как бы имеющий беззаветную власть над вами и над судьбой вашей, над семьёй вашей и над честью вашей, только бы вы попались к нему на железную дорогу".
Раскрывая сложный духовный мир человека, сокрытые побуждения его сердца и корневые движения воли, Достоевский обнаруживал их подчинённость, несмотря на неодинаковое содержание и разные сферы действия, "закону Я". И в бытовых, профессиональных, любовных взаимоотношениях людей, и во всеохватных принципах и идеях по видимости не похожих друг на друга "учредителей и законодателей человечества" естественный "бред сердца", если его "натуральность" не преображена абсолютным идеалом и встречей со Христом, ведёт к самопревозношению и уединению личности, её напряженно-настороженному соперничеством с другими людьми, к безысходному вращению, по терминологии Паскаля, в кругу поиска "счастья", удовлетворения эгоистических притязаний, насыщения libido.
Именно в этом кругу замкнута "машина ума" многих отрицательных или частично отрицательных персонажей Достоевского, которые зачастую эмпирически трезвы и практичны, рассудочны и логичны, но сердце которых не свободно от тёмных страстей. Характеризуя в "Подростке" Версилова, Макар Иванович Долгорукий свидетельствует: "В ём ума гущина, а сердце неспокойное". И мужа госпожи М., обладателя "жирного сердца", называют в "Маленьком герое" умным человеком. Великий инквизитор, презирая человечество, примыкает к "умным людям", а Христа в пустыне искушает "умный дух" - "дух уничтожения и небытия". Таким образом, ум, учёность, образованность оказываются слугами подспудных или очевидных желаний, исходящих из неспокойного, помрачённого, жирного сердца, и не способны выйти из границ тайного или явного самолюбия, "закона Я".
"Кто не питает отвращения к своему самолюбию, - делал Паскаль созвучный заключениям Достоевского вывод, - к тому инстинкту, который заставляет человека делать себя богом, тот вполне ослеплён. Неужели мы не видим, что это совершенно противоположно справедливости и истине?… Это очевидная несправедливость, в которой мы рождены и от которой должны, хотя и не можем, избавиться".
Невозможность избавиться от очевидной несправедливости признавал и Достоевский. Но тем настоятельнее, подобно Паскалю, он испытывал потребность поколебать и преодолеть её. По мысли писателя, такое преодоление доступно лишь действительно свободному человеку, победившему рассудочно-плотское давление своей натуры, одолевшему власть непреображённого "сердечного бреда" и вышедшему из нигилистических следствий "закона Я". Писатель утверждал, что свобода как величайшая ценность у человека есть и самый крупный камень преткновения, если она отделена от Бога и эгоцентрична. Следовательно, самая главная задача в нравственном совершенствовании личности заключается в освобождении от рабства страстям и соединении с Божественной волей. Такое перерождение, полагал он, может произойти лишь при разрушении и полной нейтрализации опорных "точек, о которых грезит сердце" в "законе Я" и при направлении желания по совершенно противоположным ориентирам "закона любви".
По убеждению Достоевского, отказ "по своей глупой воле пожить", оздоровление корней желаний и очищение "сердечного бреда" эгоистической натуры (о трудности отказа от естественности эгоистического своеволия, поступающего назло добролюбию, своеобразно свидетельствует герой "Записок из подполья": "Я бы дал себе совсем отрезать язык, из одной благодарности, если бы только устроилось так, чтоб мне самому уже более никогда не хотелось его показывать", - происходит в человеке только тогда, когда его душа полностью захвачена абсолютным идеалом, стирающим в ней все остальные "идеалы" и идолы. "В том моя воля, чтоб не иметь воли, ибо идеал прекрасен".
Абсолютным и прекрасным идеалом, создающим непосредственность и непобедимость ощущения высшей красоты, преображающим "сердечный бред" и меняющим его вектор, делающим отказ от "натуральных" движений собственной воли "самовольным" и естественным, был для Достоевского, как известно, Иисус Христос. Соединённые в своевольном жесте первочеловека зависть, гордость, эгоизм, чувственность, задававшие ритм и структуру развития "закона Я", снимались противоположными началами в безраздельной и беззаветной, бескорыстно-жертвенной любви Христа к людям.
В логике Достоевского величайшая любовь, являющаяся главной движущей силой идеала, безусловной целью, венцом полного очеловечивания личности, предельного выражения её свободы, есть одновременно и величайшее самостеснение, добровольная жертва, подлинная победа над созданной Адамом "натурой". Только такая любовь к конкретному, рядом находящемуся ближнему, которая не завидует, не гордится, не превозносится и "не ищет своего", ибо не отождествляется ни с каким частным интересом или естественными склонностями, дающая, а не берущая любовь, которая долготерпит и всё переносит, способна возвысить и облагородить приниженную душу человека, восстановить в нём "образ человеческий", изменить и восполнить "укороченное" гордостью сознание. "На Земле нельзя любить без жертвы; без чего нельзя и соответственно полно, непосредственно сознавать".
Логика Достоевского совпадает с логикой Паскаля, в положительном центре которой также становится Иисус Христос. "Без Иисуса Христа мир не существовал бы, ибо ему надлежало или быть разрушенным, или стать подобием ада… Без Иисуса Христа человек предоставлен пороку и своей немощи; с Иисусом же Христом человек освобождается от того и другого. В Нём вся наша добродетель и всё наше богатство; вне Его лишь порок, бедствие, заблуждение, мрак, отчаяние, и кроме мрака и беспорядка мы не видим ничего ни в природе Бога, ни в нашей собственной".
По убеждению Паскаля, подлинное познание Бога и человека невозможно без посредничества Иисуса Христа, через которое люди постигают собственную нищету и пути её исцеления. Ясно видя себя несчастными, больными, слепыми рабами и грешниками, они с помощью Иисусовой благодати отворачиваются от своекорыстных страстей и преисполняются тёплой радостью любви и милосердия. Только в чистом сердце, пишет Паскаль, пробуждается совершенная и истинная любовь - это последнее и абсолютное основание человеческого бытия, приобретающее в личном опыте наивысшую достоверность по сравнению с наличной действительностью и доказательствами рассудка, самая мощная сверхприродная сила, собирающая воедино все калейдоскопические осколки эгоизированной жизни. И бесконечное расстояние между телом и духом служит лишь слабым подобием несравненно большего расстояния между духом и любовью, которая выводит человека к новой преображённой реальности. Короли, богачи, полководцы не видят величия людей ума, учёных, философов, писателей, не замечающих, в свою очередь, внешнего блеска этих "великих людей плоти".
"Есть люди, которые способны удивляться только плотскому величию, как будто духовного и вовсе не существовало; другие восхищаются лишь духовным величием, как будто не было бесконечно более высокого величия Премудрости. Все тела, небесный свод, звёзды, земля с её царствами не стоят слабейшего из умов, ибо он познаёт всё это и самого себя, а тела ничего не познают. Но все тела в совокупности, все умы вместе взятые и все их произведения не стоят даже малейшего проявления любви. Это свойство бесконечно более высокого порядка".
Как и в философии Паскаля, в ценностной иерархии Достоевского люди "плоти" и "ума" отступают перед людьми святости и милосердия. Для обоих любовь является единственной безусловной целью, по отношению к которой любые достижения выступают как некая условность, промежуточный образ, степень приближения к высшему состоянию. Однако герои "ума" и "плоти" наивно принимают свою условность за нечто безусловное, что объективно придаёт их поведению бессознательный оттенок обманывающего актёрства.
Так, Паскаль обнаруживает главенство поверхностности, внешностности, видимости в поступках людей. Глубокой и содержательной жизни человек предпочитает репутацию, мираж, не имеющий никакой реальности. "Мы желаем жить воображаемой жизнью в мысли других и из-за этого силимся выставлять себя напоказ. Мы непрерывно стараемся украсить и сохранить это воображаемое существо и пренебрегаем подлинным существом… Люди склонны маскировать и переряжать природу. Нет больше короля, папы, епископов: вместо них является "августейший монарх" и т.д.; нет Парижа, а есть "столица королевства"…" Паскаль отмечает, что французские судьи хорошо поняли тайну величественной обстановки - красных мантий и горностаевых мехов, в которые они закутываются, как пушистые коты, внушительных палат, где они судят; врачам же совершенно необходимы сутаны, а докторам наук - четырёхугольные шапочки и просторные мантии, без чего "они никогда не обманули бы публики, которая не может устоять против этого столь подлинного доказательства…" Трудно увидеть просто человека в короле и "в султане, окружённом в своем серале сорока тысячами янычар", нелегко обнаружить за изящными манерами и красноречиво-театральными жестами адвоката неистинность защищаемого им мнения и искомую выгоду, сложно разглядеть под очаровывающей экстерьерностью светского льва пустые мысли, дряблую душу и непомерное самолюбие.
По Паскалю, усиленное выпячивание социальной условности и внешнего авторитета мешает человеку осознавать своё подлинное положение в мире и адекватно переживать собственную онтологическую ущербность, без чего, как известно, невозможно его исцеление и склонение сердца на путь Христа. Так же и Достоевский стремился показать, как иррациональная сила социального воображения выдвигает на передний план не безусловных, а условных "лучших людей". Он отмечает, что перед условными лучшими людьми преклоняются как бы по принуждению, в силу корпоративно-кастового авторитета, который меняет свои формы при перестройке конкретно-исторических обстоятельств. Князей, бояр, дворян сменяют денежные дельцы, торговцы, юристы, промышленники, деятели науки, искусства и т.п. "лучшие люди", деятельность которых не только не очищает сердце от самолюбия и своекорыстия, но, напротив, приукрашивает и маскирует несовершенную основу человеческой активности. Сила денег, власти, ума, образования нередко лишь усиливает пагубные следствия "закона Я", а отождествление человека с социальным амплуа, с играемой в обществе ролью помрачает искреннюю простоту и глубину самосознания, мешает ему ясно видеть свою реальную ограниченность и незаметно "съедают" подлинные достоинства его души. Противоречия между блестящей наружной выработкой поведения светских людей, правительственных чиновников и т.п. и "недоделанностью" их души показаны писателем во многих произведениях.
В отличие от условных, безусловные лучшие люди познаются у Достоевского не социально-кастовой принадлежностью, богатством,, учёностью или талантами, а наличием духовного света в душе, благоустроенностью сердца, высшим нравственным развитием и влиянием, способным перестроить глубинную структуру эгоцентрического поведения и оживить "закон любви". Праведность, правдолюбие, возвышенность, благородство, справедливость, честность, истинное собственное достоинство, самоотверженность, чувство долга, доверчивость, открытость, искренность, простодушие, скромность, кротость, покорность, умение прощать, органичность и целостность мировосприятия, внутреннее благообразие и целомудрие - вот духовно-душевные черты безусловных лучших людей, перед которыми "добровольно и свободно склоняют себя, чтя их истинную доблесть", перед которыми преклоняются "сердечно и несомненно". По Достоевскому, "машина ума" этих людей, подчиняясь очищающемуся сердцу и любви к Богу и ближнему, направлена к сотворению "высшего сознания" и "живой жизни" путём развития перечисленных свойств. Он называет такой ум главным и отличает его от неглавного, который связан с "правильным сознанием" и разделительными свойствами "закона Я" и приводит к "сочинению" жизни, её несовершенному устроению через сложное переплетение гордости и зависти, борьбы и власти.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
