3664-1 (634823), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Однако наши новые силлогисты столь увлечены "теорией кафтанов", что им и в голову не приходит проследить начала и концы собственного панэкономизма и развитие скрытого в нём образа человека. Ещё в Верховном Совете СССР передовые бойцы перестройки подготавливали ретроградное общество к рынку так: "Чтобы бороться и добывать себе пищу, звери имеют когти и клыки. А наши когти и клыки - это собственность…" В отличие от респектабельных теоретиков, весьма популярная и догадливо остроумная газета в залихватском ёрничестве обнажает своё понимание сущности человека и доводит "до последствий" его интенции: "Изгнанный из эдемского рая, он озверел настолько, что начал поедать себе подобных - фигурально и буквально. Природа человека, как и всего живого на земле, основывается на естественном отборе, причём на самой жёсткой его форме - отборе внутривидовом. Съесть ближнего!"
Именно в таком представлении о человеке коренятся глубинные причинно-следственные связи между нравственной пружиной, социальными изменениями в обществе и "забором", на который оно наткнётся. Эти зависимости, занимающие умы западных интеллектуалов и проходящие мимо сознания отечественных адептов "цивилизованного мира", издавна волновали русских писателей и мыслителей. Например, Пушкин за политическими и институциональными декорациями обнаруживал "жестокие предрассудки", "отвратительный цинизм", "нестерпимое тиранство" демократии, подавляющей всё благородное, бескорыстное и возвышающее человеческую душу "неумолимым эгоизмом" и "страстию к довольству". Белинский же рассуждал о драматической обречённости благоденствующего и процветающего общества, в котором торговля, промышленность, пароходство, железные дороги и вообще все материальные движущие силы составляют первоначальные и главные, а не вспомогательные только средства к духовному просвещению. Гоголя пугал "пустой призрак" цивилизации, вселенской скуки, беспросветной пошлости, а Герцен писал о том, что, несмотря на умственное превосходство его времени, всё мельчает, идёт к посредственности, собирается в стадные типы. Подобные метаморфозы Розанов характеризовал как космологический переворот, как образование в самом фундаменте человеческого существования колоссальных пустот взамен былого христианства. В эту пустоту души, лишившуюся древнего содержания, проваливаются идеалы и ценности, классы и сословия, труд и богатство. ("Наступает глухота паучья, здесь пробел сильнее наших сил", - иллюстрирует эту мысль Розанова Мандельштам). Для Леонтьева же "либерально-эгалитарный процесс", приводящий самобытные культуры к всемирному примитивному однообразию, когда гигантские научные и технические усилия оказываются на поверку лишь исполинской толчеёй, а за обманчивым фасадом постоянно усложняющейся внешней деятельности всё явственнее обнаруживается нигилистический распад "цветущей сложности" жизни, представлялся гибельной фазой вторичного смесительного упрощения (стадия обскурации в историософских построениях Л. Гумилёва). С такой же апокалиптической резкостью высказывался в "Философии общего дела" и Фёдоров, отмечая в сугубо материальном прогрессе отсутствие достойных духовных задач, призрачное и хлипкое единение людей ради наслаждения комфортом, что есть наихудшее употребление жизни и в умственном, и в эстетическом, и особенно в нравственном отношении. Такой прогресс в историософском масштабе есть самовозвышение, то есть тот грех, который был наказан смешением языков, к чему близко и наше время, в котором каждый живёт исключительно для себя, и это до такой степени, что они даже перестают понимать друг друга. Более того, прогресс есть именно та форма жизни, при которой человеческий род может вкусить наибольшую сумму страданий, стремясь достигнуть наибольшей суммы наслаждений. Прогресс есть истинный ад, а истинно божественное, истинно человеческое дело заключается в спасении жертв прогресса и выводе их из ада.
Подобно Фёдорову, и Достоевский считал, что "всё это настроение наших последних веков, в его общем целом, научном и практическом, может быть, и действительно проклято". Сравнивая устами своего героя апокалиптическую "звезду Полынь" с распространившейся по всей Европе сетью железных дорог, он утверждал, что материальное благосостояние и внешнее сближение людей сопровождаются духовно-нравственной упрелостью, исчезновением из их душ великой и скрепляющей идеи, без которой столь прельстительная для позитивного ума цивилизация может обернуться назавтра непредвиденными катаклизмами. В беседе с одним из современников Достоевский так говорил о "слепых" проповедниках абстрактных гуманистических ценностей: "Они и не подозревают, что скоро конец всему… всем ихним прогрессам и болтовне! Им и не чудится, что ведь антихрист-то уж родился и идёт!.. И конец миру близок, - ближе, чем думают!" (Связь "прогресса" и "ада", ложного добра и конца мира становится важным смысловым центром "Повести об Антихристе" Вл. Соловьёва).
Как видим, самых разных русских и западных писателей и мыслителей связывает внутренняя логика осмысления энтропийных процессов современной цивилизации, которая не привлекает внимания наших новых силлогистов ещё и потому, что религиозная и философская мудрость вытеснена из сознания позитивистской наукой и сниженными представлениями о человеке. Но и публицистические высказывания более близких и понятных идеологам перемен авторов, например, Бжезинского или Солженицына также остаются вне всякого их обсуждения. Так, Бжезинского, ещё недавно прилагавшего немалые усилия для борьбы с коммунизмом, стали особо беспокоить собственные проблемы западного мира, от решения которых, как он подчёркивает, зависит само выживание "цивилизованного общества". "Вне контроля. Глобальная смута на пороге XXI века" - так называется его последняя книга, проблематику которой он затрагивает в беседе с корреспондентом "Независимой газеты" и касается отдельных изъянов либеральной демократии. Свобода, замечает Бжезинский, в философском смысле является в известной степени пустой категорией: "На Западе она для очень многих означает попросту увеличение материального уровня потребления, гедонизм, всяческое самоублажение без тени ответственности перед теми, кто оказался менее удачлив". Такое понимание свободы ведёт к идеологии вседоступной "корнукопии", или "рога изобилия", где любое желание в значительной мере теряет своё духовное содержание и становится материальным и чувственным. Согласно выводам политолога, в условиях пробуждающегося мира как единого целого, унификации разных культур, повышения завистливых накопительских ожиданий во всех группах и слоях при одновременном росте населения и нищеты, невосполнимости источников энергии, экологических и многих других катастрофических проблем приманки "рога изобилия", снижение духовного уровня личностных устремлений, сплошная материализация и гедонизация человеческой воли ведут не к стабильности, а к дестабилизации, являются дорогой не к миру, а к конфликтам, вызывают не душевный покой, а усиление неудовлетворенности. Идеалы личности как тотального потребителя, поставившего свои материальные желания в центр Вселенной, составляют, по Бжезинскому, суть морального и жизненного кризиса на Западе, провоцируют процессы саморазрушения культуры и разложения общества: "Западный человек сверхозабочен собственным материальным и чувственным удовлетворением и становится всё более неспособным к моральному самоограничению. Но если мы на деле окажемся неспособными к самоограничению на основе чётких нравственных критериев, под вопрос будет поставлено само наше выживание".
По заключению Бжезинского, чисто экономические и социальные вопросы по своей важности отступают на задний план перед культурно-этическими проблемами, которые вместе с тем оказываются самыми неуловимыми и трудноразрешимыми. Действительно, где тот архимедов рычаг, с помощью которого можно было бы ослабить своекорыстную доминанту человеческой деятельности и изменить всё более господствующее восприятие жизни: "После меня хоть потоп". Какое постановление или учреждение, "новое мышление" или "новый порядок" способны вывести личность из-под "тиранства вещей и привычек" и направить по пути "высшей свободы", провозглашаемой в "Братьях Карамазовых" старцем Зосимой: "отсекаю от себя потребности лишние и ненужные, самолюбивую и гордую выю мою смиряю… и достигаю тем, с помощью Божьей, свободы духа, а с нею и веселья духовного!"
Подобные вопросы возникают и при чтении речи, произнесённой Солженицыным в Международной академии философии 14 сентября 1993 года при вручении почётной докторской степени и названной "На пороге нового тысячелетия: политика, нравственность, прогресс" ("Русская мысль", 1993, 23-29 сентября). Принципиально он приходит к тем же общим выводам, что и Бжезинский. В условиях духовного обеднения и падения культуры, нарастающего экологического кризиса и возможного изменения климатических зон, недостатка пресной воды и удобной земли, угрозы вследствие таких процессов новых конфликтов и войны за выживание, увеличения населения при усилении бедности в странах Третьего Мира, уже составляющих 4/5 современного человечества и готовых предъявить ему свои требования - в этих условиях этика самоограничения становится безусловным и категорическим императивом: "Если мы не воспитаемся сами класть твёрдые границы своим желаниям и требованиям, подчинять интересы критериям нравственности, нас, человечество, просто разорвёт. Оскалятся худшие стороны человеческой природы".
В такой исторической динамике, укрепляемой геополитическими, национальными, этническими проблемами, размышления о "конце истории" (намекает Солженицын на статью Фукуямы), о разливистом торжестве вседемократического блаженства кажутся "наивной басней". Напротив, уточняет он, всё указывает на то, что нас ожидают иные и, вероятно, по-новому суровые времена. В намечающейся перспективе утерянный золотой ключ Самоограничения, подчёркивает он, мог бы не только оздоровить политико-экономическую жизнь, но и открыть неизбежному ходу событий примирительный путь. Однако поиск этого ключа, признаётся Солженицын, ставит больше трудных вопросов, нежели даёт определённых ответов как для отдельной личности, так тем более для сообществ людей, партий, профессиональных групп и целых государств. Подразумевая США, он приводит пример того, как флагман "цивилизованного общества", могучая держава, забирающая едва ли не половину используемых ныне земных ресурсов и выпускающая половину мирового загрязнения, из своих сиюминутных интересов стремится игнорировать даже сниженные международные экологические стандарты, как будто ей самой на этой земле не жить.
Множество подобных и иных примеров, да и вся господствующая атмосфера современной жизни говорят о заведомой бесплодности каких-либо решений о подчинении экономических интересов нравственной политике, о самостеснении и материальных жертвах, хотя такой ход событий оказался бы предусмотрительно спасительным для самой экономики и благосостояния людей. В системе ценностных координат "цивилизованного общества", в рамках юридического реализма, воинствующего экономизма, сциентизма и денежного абсолютизма, по-своему обрабатывающих и формирующих духовно-психологический мир человека, проповедуемая Бжезинским и Солженицыным этика самоограничения всегда будет оставаться сугубо риторикой. Приобрести действенный характер она способна лишь в свободном выборе личности, смутно или внятно осознающей свою связь с "роковым вопросом".
В понимании фундаментальной первичности этой связи отдельные западные и русские мыслители тесно сближаются, хотя их философские построения заметно расходятся. Так, Ясперс глубоко озабочен тотальным кризисом двадцатого столетия, проявляющемся не только в диктаторских режимах или кровавых войнах, но и в повседневном контрасте между очевидными научно-техническими достижениями и подспудным оскудением внутреннего содержания жизни, её смысловой выхолощенности, что в дальнейшем способно привести к необратимым последствиям распада, кстати, к тем же самым режимам и войнам. Он является блестящим аналитиком той стадии современной сциентистской и атеистической цивилизации, когда выделение привычных мировоззренческих противопоставлений (капитализма и социализма, либерализма и консерватизма, революционного и реакционного) неадекватно глубинному смыслу переживаемых онтологических трудностей, а сущности человека стал угрожать созданный им мир техники, материалистических установок, потребительских ценностей, у которых он оказался в плену. Материальные интересы, подобно таинственному гигантскому насосу, невидимо перекачивают духовную энергию, а "аппарат обеспечения существования" превращается в "универсальный порядок существования", демонически подчиняет все проявления бытия и автоматически исключает высшие ценности и абсолютные смыслы, поскольку они не служат улучшению методов труда и техники, удовлетворению разбухающих и утончающихся материальных желаний. Человек, подчёркивает Ясперс, надеялся найти в научно-технической и материально-потребительской деятельности подлинный смысл, а оказался перед им же созданной пустотой. Он убедительно показывает, как рационалистические утопии разрушали нравственные и культурные традиции, провоцировали "игру на понижение", предрешали бескрылую жизненную настроенность и плоский выбор главных жизненных задач. Подобные задачи, в свою очередь, лишь усиливали одномерную искажённость человека, образуя замкнутый порочный круг.
Следовательно, коренная задача современности, от которой зависит, быть или не быть человечеству, заключается, считает Ясперс, в том, чтобы разорвать этот порочный круг, изменить устоявшиеся принципы и цели, возродить уважение к многомерности и таинству жизни, восстановить полный и правильный образ человека, вернуть изначальный смысл понятиям истины, свободы, любви, несовместимым ни с обывательским спокойствием в рамках принятых условностей, ни с постоянным страхом в условиях насильственной диктатуры. А возвратиться к самому себе и собственным истокам, вновь обрести духовную сущность и историческую основу способен лишь действительно свободный человек, из глубины экзистенциального переживания своей самобытности, неповторимости и целостности выбирающий путь нравственного восхождения к Богу, к пониманию иерархической структуры бытия.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
