3631-1 (634792), страница 4
Текст из файла (страница 4)
Более консервативную публику обилие "горькой правды" в пьесе шокировало. По поводу пьесы в юмористическом разделе газеты "Петербургский листок" появилась такая сценка:
"К пьесе ″На дне″.
Сам Максим: Шулер! Мошенник! Вор! Пьяница! Убийца!
– Как вы смеете! Городовой!
– Что вы? Зачем городовой? Это я ″гимн человеку″, а не то, что… иное прочее" (Максим Горький в карикатурах и анекдотах. С. 28).
"На дне" – вещь, представляющая большой постановочный интерес – не случайно на протяжении столетия она не сходит со сцены, независимо от отношения общественного мнения к Горькому. В пьесе очень мало пространных монологов, короткие реплики туго переплетены в цельную ткань повествования, но каждый персонаж наделен своим индивидуальным, запоминающимся характером. Жестокий ханжа Костылев, "красивый зверь" Василиса, отчаянный Васька Пепел – тоже не лишенный черт "красивого зверя", но с ностальгией о человеческом возрождении (само прозвище его "Пепел" указывает на возможность "восстать из пепла"); симпатичная, но слабая Наташа, которой все же не достает силы и способности воскрешающей любви, праздная мечтательница Настя, страдалица Анна – ропщущая жертва, муж Анны Клещ – палач и жертва в одном лице, – каждый из них выписан вполне определенно и в то же время открывает простор для индивидуальной трактовки. Как ни странно, наименее запоминающимся характером наделен "главный резонер" и "положительный герой" пьесы – Сатин (фамилия его от латинского – satis "довольно", "достаточно").
Но, конечно, наибольший интерес представляет старец Лука – персонаж, являющийся лишь сторонним наблюдателем во внешней динамике событий, но на нем завязан внутренний конфликт пьесы. Лука – образ сложный, противоречивый, в котором особенно сильно сказалась внутренняя противоречивость самого Горького. Двойственность этого персонажа ощущается уже в самом имени. С одной стороны, Лука – единственный из героев-мужчин, названный просто человеческим именем – не кличкой, не фамилией, не уменьшительным вариантом полного имени, а именем христианским, более того – евангельским. У читателя-христианина, естественно, сразу возникают ассоциации с апостолом и евангелистом Лукой, врачом и художником, самым "гуманистичным" из евангелистов. С другой стороны, Горький сам подбрасывает в текст пьесы каламбур, по-иному раскрывающий смысл имени: "Лука – старец лукавый". На фоне прочих звероподобных героев Лука подкупает человечностью, – следование традиции русской литературы XIX века убеждает считать его положительным героем. Именно так понимал этот образ критик "Вестника Европы" С.А. Адрианов. "Лучшие русские писатели давно уже пытались создать тип мудрого сердцеведца и руководителя совести человеческой, – писал он, – и каждый художник разрешал эту задачу по-своему. Толстой создал Акима во ″Власти тьмы″, Достоевский – старца Зосиму в ″Братьях Карамазовых″ Для Луки одно только ценно – человек и человечность, а все остальное, в том числе и правда, важно лишь постольку, поскольку служит человеку и человечности, поскольку помогает нарождению лучшего" (Адрианов С.А. "На дне" Максима Горького. – Pro et contra. С. 630). Такое толкование имеет право на существование, но оно не соответствует авторскому замыслу Горького. Горький-идеолог, как уже было сказано, невысоко ценил человечность. Поэтому он замутнил образ "старца", придал ему целый ряд несимпатичных черт, – в сущности, не мотивированных логикой событий. Лука явно что-то скрывает в своей биографии. "Вот, примерно, служил я сторожем на даче… у инженера одного под Томском городом… Ну, ладно! В лесу дача стояла, место – глухое…" Многоточия-паузы через каждые несколько слов подсказывают, что Лука темнит, может быть, выдумывает новую версию на ходу. Да и слишком уж зловеще выглядит эта "дача" в глухом лесу под Томском-городом. В другом месте Лука намекает, что он сам "ошибся однажды". Он совсем не благородно (хотя вроде бы и с благими намерениями) подслушивает разговор Василисы с Пеплом, а потом так же неблагородно исчезает в момент убийства Костылева. У Луки дребезжащий смех, а его речь изобилует раздражающими смиренно-"рабскими" выражениями: "Где тут, милая, приспособиться мне?"; "Мяли много, оттого и мягок".
На поверхностный взгляд Лука представляется проповедником христианских истин и идеалов. Возможно, этот поверхностный взгляд разделяет и сам Горький, для которого христианство – тоже возвышенная утешительная ложь. В речи Луки встречаются явные аллюзии к Евангелию: "Надо, девушка, добрым быть… жалеть людей надо! Христос всех жалел и нам так велел…"; "Человек – может добру научить…" "Я говорю – есть земля неудобная для посева… и есть урожайная земля… что ни посеешь на ней – родит". Но это не благовестие Слова, а христианские цитаты в устах атеиста. Христианская проповедь изначально была благой вестью Истины. "А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна вера наша" – максималистично утверждает апостол Павел (1 Кор. 15:14). Если и считать Луку христианином, то это тоже соль, потерявшая силу. На вопрос, есть ли Бог, Лука отвечает: "Коли веришь – есть; не веришь – нет… Во что веришь, то и есть…" Внушая умирающей Анне веру в загробную жизнь, Лука не предлагает ей приобщиться церковных таинств, да и обетование райского блаженства в его интерпретации носит наивно-социалистический характер.
В начале XX века (да и в советскую эпоху) толкование образа Луки имело не отвлеченный исторический, а животрепещущий политический интерес – поскольку это было время формирования и укрепления "религии социализма", претендующей на знание новой истины. Острые споры вокруг горьковского героя стимулировал реально существующий вопрос: религия социализма – это истина или новая утешительная ложь? Об этом писал Ходасевич: "Лука наделал хлопот марксистской критике, которая изо всех сил старается разъяснить, что Лука – личность вредная, расслабляющая обездоленных мечтаниями, отвлекающая их от действия и от классовой борьбы, которая одна может им обеспечить лучшее будущее" (Ходасевич В.Ф. Горький. – Pro et contra. C. 139).. В этом Горький был и согласен, и не согласен с ортодоксальными марксистами. "Марксисты по-своему правы, – продолжает Ходасевич, – Лука с его верою в просветление общества через просветление личности, с их точки зрения, в самом деле вреден. Горький это предвидел и потому, в виде корректива, противопоставлял Луке некоего Сатина, олицетворяющего пробуждение пролетарского сознания. Сатин и есть, так сказать, официальный резонер пьесы. ″Ложь – религия рабов и хозяев, правда – бог свободного человека″ – провозгласил он. Но стоит вчитаться в пьесу, и мы тотчас заметим, что образ Сатина, по сравнению с образом Луки, написан бледно и – главное – нелюбовно. Положительный герой менее удался Горькому, нежели отрицательный, потому что положительного он наделил своей официальной идеологией, а отрицательного – своим живым чувством любви и жалости к людям" (Там же. C. 139)..
Горькому была близка и вложенная в уста Луки мысль о самодовлеющей ценности религиозного чувства ("Кто ищет – найдет… Кто крепко хочет – найдет!"). Философов в статье "Горький о религии" писал: "Горький утверждает, что если идея личного Бога подверглась окончательному разложению, то, наоборот, религиозное чувство находится в периоде развития. Ему предстоит широкое будущее" (Философов. Горький о религии. – Pro et contra. C. 719). "Создание какой бы то ни было мечты, способной увлечь человечество, он считал истинным признаком гениальности, а поддержание этой мечты – делом великого человеколюбия, – писал Ходасевич. –
Господа! Если к правде святой
Мир дорогу найти не умеет, –
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!
В этих довольно слабых, но выразительных стихах, произносимых одним из персонажей пьесы ″На дне″, заключен как бы девиз Горького, определяющий всю его жизнь, писательскую, общественную и личную. Горькому довелось жить в эпоху, когда ″сон золотой″ заключался в мечте о социальной революции как панацее от всех человеческих страданий. Он поддерживал эту мечту, он сделался ее глашатаем, – не потому, что так уж глубоко верил в революцию, а потому, что верил в спасительность самой мечты. Сквозь русское освободительное движение, а потом сквозь революцию он прошел возбудителем и укрепителем мечты, Лукою, лукавым странником Вся его литературная, как и вся жизненная деятельность проникнута сентиментальной любовью ко всем видам лжи и упорной, последовательной нелюбовью к правде. ″Я искренне и неколебимо ненавижу правду″, – писал он Е.Д. Кусковой в 1929 году. Мне так и кажется, что я вижу, как он, со злым лицом, ощетинившись, выводит эти слова" (Ходасевич. Горький. C. 141)..
"Замечательно, что в предвидении будущих обвинений против Луки, – пишет Ходасевич в той же статье, – Горький именно Сатина делает его защитником: ″Старик? Он – умница!.."" (Там же. C. 139). Патетический монолог Сатина традиционно представляется как квинтэссенция коммунистической нравственности и истина в последней инстанции: "Человек – вот правда! Что такое человек?.. Это не ты, не я, не они…нет! – это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет… в одном! (Очерчивает пальцем в воздухе фигуру человека) Понимаешь? Это – огромно! В этом – все начала и концы… Все – в человеке, все для человека! Существует только человек, все же остальное – дело его рук и его мозга! Чело-век! Это великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека! Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!" Действительно, этот монолог выражает убеждения писателя, но пафос его тут же снижается словами: "Выпьем за человека, барон!" А чуть ниже тот же Сатин, только что утверждавший человеческое достоинство, на вызывающую реплику торговки Квашни: "Ты со мной жить не захочешь… ты вот какой! А и станешь жить со мной – не больше недели сроку… проиграешь меня в карты со всей моей требухой!" – со смехом отвечает: "Это верно, хозяйка! Проиграю".
Как подтверждение вредоносности проповеди Луки обычно приводится судьба Актера – алкоголика, которому Лука внушил веру в своего рода ″праведную землю″ - бесплатную лечебницу, где он излечится от своей "слабости". Пьеса оканчивается вестью о том, что Актер повесился, – причем окончательное решение о самоубийстве он принимает как раз выслушав монолог Сатина. Ходасевич дает своеобразное толкование и этому моменту. Вспоминая Горького в жизни, он говорит, что тот не любил и не жалел отчаявшихся, и даже помогал охотнее тем, кто хранил в душе надежду. По мнению Ходасевича, Горький не жалеет Актера. "В ″На дне″, в самом конце последнего акта, все поют хором. Вдруг открывается дверь и Барон, стоя на пороге, кричит: "Эй, вы!.. Иди… идите сюда! На пустыре… Там… Актер… удавился!" В наступившей тишине Сатин негромко ему отвечает: ″Эх… испортил песню… дур-рак″. На этом занавес падает. Неизвестно, кого бранит Сатин: Актера, который некстати повесился, или Барона, принесшего об этом известия. Всего вероятнее, обоих, потому что оба виноваты в порче песни. В этом – весь Горький" (Ходасевич. Горький. – Pro et contra. C. 144)..
В начале 900-х гг. Горький написал еще несколько пьес – "Дачники" (1904), "Дети солнца" (1905), "Варвары" (1905) "Враги" (1906), но критика оценила их ниже, чем "На дне". Заговорили о "конце Горького" (см. одноименную статью Философова). "Две вещи погубили Горького, – писал он, – успех и наивный непродуманный социализм. Успех не дал Горькому времени и сил для необходимой мысли, остановил рост его сознания" (Философов. Конец Горького. – Pro et contra. C. 697). По его мнению, началось "калечение Горького-художника Горьким-социал-демократом". О том же писал Зайцев: "Не было еще случая, чтобы выигрывал (внутренне) художник от соприкосновения с марксизмом. Острой талмудической серой выжигает она все живое, влажное, стихийное в искусстве. Вот уж подлинно закон, а не благодать! Искусство все построено на благодати и на живой таинственной личности. Марксизм человека вообще стирает. Он мертв и не благодатен. От него должен всякий, желающий идти ″дорогою свободной″ открещиваться, как от нечисти. Горький не сделал этого" (Зайцев Б.К. Максим Горький. – Pro et contra. C. 121).
За участие в революционном движении Горький неоднократно подвергался аресту. Естественно, "прогрессивная" общественность сочувствовала писателю. Во время ареста Горького в 1901 г. его освобождении хлопотал сам Толстой, а в следующий раз, в 1905 г. за него вступилась мировая общественность (Г. Гауптман, А. Франс, О. Роден, Т. Гарди и др.) Восторженное преклонение интеллигенции перед талантом "буревестника" выразилось в том, что в 1902 г. он был избран почетным академиком Академии наук по разряду изящной словесности. Когда Николай II отменил решение Академии, в знак протеста Короленко и Чехов добровольно сложили с себя звания почетных академиков. Зайцев впоследствии, рассматривая этот эпизод с высоты прожитых лет и сменившейся эпохи недоумевал: почему писателей так возмутило решение власти в отношении человека, ведшего против этой власти беспощадную войну? И зачем нужно было Горькому звание академика, полученное от этой же, отвергаемой им власти?
В 1902 – 1904 гг. Горький непосредственно сблизился с партией большевиков. В 1902 г. он отбывал срок высылки в Нижнем Новгороде, где оказался свидетелем рабочей демонстрации, познакомился и с ее организаторами, в числе которых был П.А. Заломов, ставший прообразом Павла Власова в романе Горького "Мать".
В 1900 г. Горький познакомился с актрисой МХТ Марией Федоровной Андреевой (1872 – 1953). Современники восхищались ее красотой и талантом – Зайцев восторженно вспоминал ее в роли Раутенделейн в "Потонувшем колоколе" Гауптмана. В 1903 г. она стала гражданской женой Горького. Е.П. Пешкову Горький оставил, следуя "своей правде", "отличной от той, которая принята в жизни". По воспоминаниям современников, этот разрыв не был безболезненным, однако супруги сохранили между собой добрые отношения. Несколько лет спустя, повинуясь все той же "правде", Горький оставил и Андрееву, которая так же осталась его преданным другом. Вероятно, в этом была заслуга не "правды" Горького, а всепрощающей преданности любивших его женщин.
В 1905 г. Горький активно занимался революционной работой, погрузившись наконец в долгожданную стихию революции. Как и многие другие писатели, он сотрудничал в большевистской "Новой жизни", в первом номере которой были опубликованы его "Заметки о мещанстве". Осенью 1905 г. он вступил в РСДРП, а 27 ноября, на квартире К.П. Пятницкого, состоялась его встреча с Лениным. После подавления декабрьского Московского вооруженного восстания Горькому грозил новый арест и он вместе с М.Ф. Андреевой отбыл за границу. Началось знакомство писателя с Европой и Америкой, куда он отправился для сбора средств в пользу партии большевиков. Миссия была не столь успешна, как ожидалось, однако в результате антиправительственной пропаганды Горького Америка отказалась предоставить России ожидаемые займы. Творческим результатом поездки стали серии очерков и памфлетов "Мои интервью" и "В Америке". В них Горький выступает как адепт социал-демократической идеологии. Эта же идеология правит писателем при создании известного романа "Мать" (1906). Этот роман, удостоившийся похвалы Ленина и единодушно отвергнутый эстетами, в значительной мере посвящен, как это ни парадоксально, религиозной проблематике. В нем содержатся явные параллели с Евангелием – своей прямолинейностью кощунственные для религиозного человека и любопытные для атеиста. Павел Власов утверждает в мире новую веру, а его мать, Пелагея Ниловна, сначала "слагает в сердце своем" положительные моменты этой новой веры, а под конец проникается ею настолько, что "воскресает душой" и твердостью уподобляется мученикам и исповедникам христианства.
Антиправительственная деятельность Горького в период после первой русской революции сделала для него невозможным возвращение в Россию. Осенью 1906 г. он вместе с М.Ф. Андреевой приехал в Италию, некоторое время жил в Неаполе, а затем поселился на о. Капри, где оставался до 1913 г. Период жизни на Капри стал для Горького временем усиленного самообразования, – он много читал, общался с самыми разными людьми: писателями, художниками, артистами, политэмигрантами, – наблюдал жизнь европейской страны. "А все-таки, душа моя, Европа-то – силища!" (Архив А.М. Горького. Т. IX. С. 215) – писал он в письме Е.П. Пешковой в 1907 г. Горький становится сознательным "западником". В то же время его "богостроительские" взгляды оказались чужды "ортодоксальному" марксизму и в 1909 г. Горький выбыл из рядов РСДРП. В дальнейшем он считал себя "беспартийным большевиком".
В каприйский период Горький написал целый ряд произведений: "богостроительскую" повесть "Исповедь" (1908), раскритикованную Лениным, повести "Записки ненужного человека" (1908), "Лето" (1909), "Городок Окуров" (1910), "Жизнь Матвея Кожемякина" (1910); "Сказки об Италии" (1910 – 13), пьесу "Васса Железнова", многочисленные публицистические очерки и т.д. В России в этот период интерес к нему стал несколько ослабевать: революция не оправдала чаяний, а от "буревестника" уже не ждали ничего нового. "Литературно Горький в революцию не врос, но и не очень ″сдал″, – вспоминал об этом времени Зайцев. – Писал вечную историю некоей семьи ″кулаков″, звериный быт″ при царизме. Какой-нибудь Клим, Фома или Егор проходят жизнь с разными тяжкими и грязными эпизодами , потом встречают замечательных социалистов и все меняется к лучшему" (Зайцев Б.К. Максим Горький. – Pro et contra. C. 121). "Обзор" Зайцева охватывает не только каприйский период творчества писателя, – это краткая формула его зрелой творческой манеры.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
