3631-1 (634792), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Из ранних произведений Горького широкую известность получили также "Челкаш" (1894 г.) и "Песня о соколе" (1895). "Песня о соколе" – произведение чисто романтическое. Интересно, что ритмическая единица самой песни – это стихотворный размер (двустопный ямб с наращением: И_И_И: "О смéлый сóкол" и т.д.), широко использовавшийся поэтами-модернистами, прежде всего, К. Бальмонтом ("Я вóльный вéтер" и т.д.). Взаимного влияния в данном случае предположить нельзя – очевидно, это просто был ритм эпохи, улавливаемый наиболее чуткими ее представителями. "Эта ″Песня о Соколе″ очень многим нравится, – писал Меньшиков, – многие из молодежи от нее в восторге. Но мне эта вещь кажется необыкновенно слабой и фальшивой. Не говоря уже о том, что она плохо написана, кричащими красками, – она насквозь фальшива по нравственному замыслу. Хороша аллегория – лететь к небу, чтобы там подраться, раскровянить и себя, и врага, повыщипать перья друг у друга, поломать крылья?"
"Челкаш" – шаг к реализму и несомненная творческая удача Горького (именно с этого рассказа, как считается, он вошел в "большую литературу"). "Челкаш" был напечатан в июньском номере "Русского богатства" за 1895 г. Как истинно художественное произведение рассказ допускает расширенное толкование, не учтенное самим автором. Авторский замысел довольно прямолинеен: противопоставление свободного и независимого вора Челкаша, "красивого зверя", и – "жадного раба" (но в то же время "раба Божьего") – крестьянина Гаврилы. Авторские симпатии безусловно на стороне первого. Но образ Гаврилы допускает и иное толкование. Гаврила – типичный крестьянин-христианин в представлении атеиста Горького: человек, живущий, прежде всего, страхом, боящийся какой бы то ни было ответственности за свои поступки. Его христианские убеждения поверхностны, в нем гораздо сильнее инстинкт собственника, якобы освящаемый Церковью. Но Горький изображает только видимую "верхушку айсберга": молодого, неокрепшего в своем внутреннем мире человека в момент, может быть, первого своего серьезного искушения проявившего себя не лучшим образом. "Скрытой частью айсберга" может оказаться способность к покаянию, твердая вера, и дальнейшая беспорочная жизнь. Но Горький не верил в героя-крестьянина, потому что вообще не любил крестьянства. "…Меня всю жизнь угнетал факт подавляющего преобладания безграмотной деревни над городом, зоологический индивидуализм крестьянства и почти полное отсутствие в нем социальных эмоций", – писал он позднее. Вор и люмпен были ему симпатичнее – хотя идеала в них, он, конечно, не видел. С момента вступления Горького в литературу до обретения им реального исторического идеала в лице революционера-большевика ушло более десяти лет – но это время поисков и "сделало" Горького. Найденный идеал многих разочаровал и заставил усомниться в харизме писателя-"буревестника".
Писатели старшего поколения с самого начала встретили Горького в высшей степени благожелательно. "Это самородок с несомненным литературным талантом, еще не совсем отыскавшим свою дорогу", – писал В.Г. Короленко Н.К. Михайловскому, посылая ему стихотворения Горького. Благоприятными были и впечатления Чехова: "Вы художник, умный человек, Вы чувствуете превосходно, – писал он Горькому в 1898 г. – Вы пластичны, т.е. когда изображаете вещь, то видите ее и ощупываете руками. Это настоящее искусство" (Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем в 30 тт. Письма. Т. 7. М., 1979, С. 352).
С середины 90-х гг. Горький уже всецело посвятил себя литературной работе. Он жил в Нижнем Новгороде, сотрудничал в газете "Самарские новости", где писал, в частности, еженедельные фельетоны под псевдонимом "Иегудиил Хламида"); чуть позднее работал в газете "Нижегородский листок". В 1896 г. он женился на Екатерине Павловне Волжиной (1878 – 1965). В это время у него обострился туберкулез и в 1897 г. он с женой уехал в Крым (на ссуду, полученную из Литературного фонда). В 1897 г. были напечатаны его повести и рассказы "Коновалов", "Супруги Орловы", "Мальва", "Бывшие люди". В том же году у Пешковых родился сын Максим, в 1901 г. – дочь Катя, умершая в возрасте 5 лет.
В конце 90-х гг. Горький – уже писатель с европейской известностью. Бунин так описывает свои впечатления от встречи с ним, (познакомил их Чехов): "…Высокий и несколько сутулый, рыжий парень с зеленоватыми глазами, с утиным носом в веснушках и желтыми усиками, которые он, покашливая, все поглаживает большими пальцами: немножко поплюет на них и погладит". Бунину показалось, что Горький все время немного позирует: "… он продолжал говорить, , изредка быстро взглядывая на Чехова, стараясь уловить его впечатление. Говорил он громко, якобы от всей души, с жаром, и все образами, и все с героическими восклицаниями, нарочито грубоватыми, первобытными. Чехов почти не слушал. Но Горький все говорил и говорил…" (Бунин. Собр. соч. т. 9. С. 241). Потом Горький пригласил Бунина к себе: "Теперь это был совсем другой человек, чем на набережной, при Чехове: милый, шутливо-ломающийся, говорящий уже не басом, не с героической грубостью, каким-то все время как бы извиняющимся, наигранно-задушевным волжским говорком с оканьем. Он играл и в том, и в другом случае, – с одинаковым удовольствием, одинаково неустанно…" (Бунин. Собр. соч. т. 9. С. 294). Вывод о том, что Горький "играл", Бунин сделал, когда они уже давно были "по разные стороны баррикад". В молодости они подружились и сохраняли дружеские отношения на протяжении многих лет. Бунин, мало кого жаловавший из писательской братии, признавал, что "непубличный" Горький был человек "иногда чрезвычайно милый". А.М. Ремизов вспоминал, что он умел создать "поле доверчивости" в отношениях между людьми.
Ходасевич, пристально наблюдавший Горького, правда, уже в преклонном возрасте, тоже писал, что тот испытывал определенное давление своей "лубочной биографии" "Горького-самородка, Горького-буревестника, Горького-страдальца и передового бойца за пролетариат". "Нельзя отрицать, – продолжал он, – что все эти героические черты имелись в подлинной его жизни, во всяком случае, необычной, – но они были проведены судьбою совсем не так сильно, законченно и эффектно, как в его биографии идеальной и официальной. Он считал своим долгом стоять перед человечеством, перед ″массами″ в том образе и в той позе, которых от него эти массы ждали и требовали в обмен за свою любовь" (Ходасевич. Горький. – Pro et contra. C. 151).. Многое в жизни он делал или не делал по принципу: "Нельзя, биографию испортишь", – или, напротив: "Надо, а то биографию испортишь". Но тот же Ходасевич признавал, что "не видел человека, который носил бы свою славу с бóльшим умением и благородством, чем Горький" (Там же. C. 151).
Горький действительно был личностью противоречивой. В себе самом он, очевидно, чувствовал, что "дьявол с Богом борется", – поэтому его влекли люди, как ему казалось, особой породы – сильные, смелые, цельные. Именно этим его впоследствии так восхищал Ленин. Интеллигенция, в кругу которой он был принят, вызывала в нем презрение. "Лучше б мне не видеть всю эту сволочь, всех этих жалких, маленьких людей, которым популярность в обществе нужна более, чем сама литература" (Полн. собр соч. и писем. Письма: В 24 тт. Т. 1. С. 366), – писал он жене, описывая впечатления своего первого визита в Петербург, где он был встречен восторженно. "Жалкими маленькими людьми" названы писатели, журналисты, общественные деятели, – словом, цвет петербургской интеллигенции.
Самому Горькому, как и многим его героям, было свойственно сочетание жалости к людям и пренебрежения к ним (вероятно, он сам до конца не понимал, как это в нем сочетается). Вересаев в воспоминаниях приводит рассказ Горького: некий доктор Алексин, войдя утром в палату туберкулезного санатория, где Горький лечился, посвистывая, спросил сестру: "Много их за ночь подохло?" "Это мне понравилось, – вспоминал Горький, – я с ним познакомился" (Вересаев. Воспоминания. С. 477). "″Человеков″ – т.е. героев, творцов, двигателей обожаемого прогресса, Горький глубоко чтил. – писал Ходасевич. – Людей же, просто людей, с неяркими лицами и скромными биографиями, – презирал, обзывал ″мещанами″" (Ходасевич. Горький. – Pro et contra. C. 150).. В то же время в жизни сам он был человеком отзывчивым и готовым прийти на помощь. Более того, он был сентиментален и нередко даже плакал – со слезами, читая чьи-то или даже свои произведения. "Я видел немало писателей, которые гордились тем, что Горький плакал, слушая их произведения. Гордиться особенно нечем, потому что я, кажется не помню, над чем он не плакал, – разумеется, кроме совершенно какой-нибудь чепухи" (Там же. С.141).
На рубеже 90-х – 900-х гг. Горький переживает творческий взлет. В журнале "Жизнь" печатаются его рассказ "Двадцать шесть и одна", романы "Фома Гордеев", и "Трое". В издательстве "Знание" в 1900 г. публикуются 4 тома его "Рассказов". А.М. Ремизов впоследствии вспоминал, что если Чехова, также бывшего кумиром интеллигенции, читали с упоением, то Горького – с восторгом. Его книги расходились огромными по тем временам тиражами – 3000 – 5000). Тиражировались и портреты, по поводу чего иронизировал юмористический журнал "Осколки": "Бесконечно снимаясь у фотографов во всех возможных и невозможных видах и позах, Максим Горький затрудняется придумать что-либо новое. Ему осталось только сняться ″балериной″", - гласила подпись под изображением портретно узнаваемого писателя в женской балетной пачке (Максим Горький в карикатурах и анекдотах. С. 11). В 1900 г. состоялось знакомство Горького с Толстым. "Он мне понравился, – отметил в дневнике патриарх русской литературы, – настоящий человек из народа".
В 1901 г. в журнале "Жизнь" была напечатана "Песня о буревестнике", после которой титул "буревестника" был усвоен самому Горькому. Секрет успеха этого не слишком удачного произведения был все тот же: созвучие эпохе. "Литературно ″Буревестник″ убог, – писал впоследствии Зайцев, – Но сам Горький – первый, в ком так ярко выразилась грядущая (плебейская) полоса русской жизни. Невелик в искусстве, но значителен, как молодой Соловей-Разбойник" (Зайцев. Максим Горький. – Pro et contra. C. 116). "Пусть сильнее грянет буря", – было общее чаяние интеллигенции.
В 1900 г. Горький вошел в товарищество "Знание" и стал его идейным руководителем. Одним из его начинаний стали "Сборники товарищества ″Знание″", первый из которых, вышедший в 1904 г., открывался программным произведением Горького – поэмой "Человек". По прошествии века кажется, что горьковский "мятежный Человек", который "шествует … сквозь жуткий мрак загадок бытия – вперед и – выше, все – вперед и – выше" чем-то похож на терминатора голливудских боевиков. "Созданья его творческого духа", сопутствующие Человеку – Любовь, Надежда, Вера, Дружба – оцениваются автором невысоко. Его восхищение вызывает только Мысль, которая почему-то отделяется от "созданий творческого духа". Она всесильна и непобедима.
"И только Мысль – подруга Человека, и только с ней всегда он неразлучен, и только пламя Мысли освещает пред ним препятствия его пути, загадки жизни, сумрак тайн природы и темный хаос в сердце у него.
Свободная подруга Человека, Мысль всюду смотрит зорким, острым глазом и беспощадно освещает все:
– Любви коварные и пошлые уловки, ее желанье овладеть любимым, стремленье унижать и унижаться и – чувственности грязный лик за ней.
– Пугливое бессилие Надежды и Ложь за ней – сестру ее родную – нарядную, раскрашенную Ложь, готовую всегда и всех утешить и – обмануть своим красивым словом.
– Мысль освещает в дряблом сердце Дружбы ее расчетливую осторожность, ее жестокое, пустое любопытство и зависти гнилые пятна, и клеветы зародыши на ней.
– Мысль видит черной Ненависти силу и знает: если снять в нее оковы, тогда она все на земле разрушит и даже справедливости побеги не пощадит.
– Мысль освещает в неподвижной Вере и злую жажду безграничной власти, стремящейся поработить все чувства, и спрятанные когти изуверства, бессилие ее тяжелых крылий, и – слепоту пустых ее очей…" (печ. по изд. Максим Горький. Pro et contra. С. 44).
Уничтожающую критику "Человека" дал Д.В. Философов: "″Человек″ – это квинтэссенция банальности, и вовсе не только с эстетической точки зрения. По своей форме это стихотворение в прозе ничтожно, но совершенно невинно. Редакции всех журналов переполнены подобными упражнениями начинающих писателей. Оно особенно некультурно, пошло по своему содержанию главным образом потому, что оно абсолютно не трагично". (Философов. Завтрашнее мещанство. – Pro et contra. C. 688). Горький и сам не обольщался по поводу собственных стихов. Ходасевич приводит в воспоминаниях следующий диалог:
"– А скажите, пожалуйста, что мои стихи, очень плохи?
– Плохи, Алексей Максимович.
– Жалко, ужасно жалко. Всю жизнь я мечтал написать хоть одно хорошее стихотворение" (Ходасевич. Горький. – Pro et contra. C. 152).
Ходасевич свидетельствует, что Горький был очень скромен в отношении художественной формы своих произведений. С точки зрения содержания они казались ему "защищенными", а в форме он и сам не находил "гибкости, сложности, изящества", свойственных русским классикам.
В начале XX века Горький обратился к жанру драмы. Это был в то время жанр модный и востребованный. Новаторский театр Чехова, режиссура Станиславского, проникавшие в русскую публику новинки – драмы Ибсена, Гауптмана, Метерлинка, – все это вдохновляло многих писателей пробовать силы в качестве драматургов. Драматургическим дебютом Горького стала пьеса "Мещане", премьера которой состоялась в марте 1902 г. (во время гастролей Московского Художественного театра в Петербурге).
18 декабря 1902 г. на сцене Московского Художественного театра в Москве состоялась премьера пьесы ″На дне″.
Пьеса "На дне" – социально-философское произведение, являющееся, по мнению многих вдумчивых критиков (например, Ходасевича) центральным в творчестве Горького. "Как бы к Горькому ни относиться, драма ″На дне″ переживет и ругань его врагов, и кликушеские восторги подобострастных друзей", – писал Д.В. Философов (Философов. Горький о религии. – Pro et contra. C. 719). "Основной вопрос, который я хотел поставить, – сказал сам Горький, отвечая на вопрос корреспондента газеты "Петербургские новости" 13 июня 1903 г. ), – это – что лучше: истина или сострадание?". "Ее основная тема – правда и ложь", – писал много лет спустя Ходасевич (Ходасевич. Горький. – Pro et contra. С. 139). Таким образом, пьеса органично встраивается в ряд уже упомянутых произведений, так или иначе затрагивающих эти вопросы. "На дне" – пьеса неоднозначная, допускающая различные толкования, в том числе и несогласные с замыслом своего автора. В ней отразился личностный конфликт самого автора: противоречие между Горьким-идеологом и Горьким-человеком.
"Заглавие пьесы ″На дне″ принадлежит Андрееву, – вспоминал Бунин. – Авторское заглавие было хуже: ″На дне жизни″". И приводил слова самого Андреева: "Вот, написал человек пьесу. Показывает мне. Вижу: ″На дне жизни″ Глупо, говорю. Плоско. Пиши просто: ″На дне″. И все Понимаешь? Спас человека. Заглавие штука тонкая" (Бунин. Собр. соч. т. 9. С. 294).
В пьесе много горькой правды – и много возвышающей лжи. Реалистическая правда о "бывших людях", прозябающих в полузверином состоянии, давит и угнетает. Сама обстановка, в которой развертывается действие пьесы, отсылает в какой-то первобытный, каменный век: "Подвал, похожий на пещеру. Потолок – тяжелые, каменные своды, закопченные, с обвалившейся штукатуркой". Все "грязное", "исковерканное", "изодранное". О Сатине – одном из главных героев пьесы, в начале первого действия говорится, что он "проснулся, лежит на нарах и – рычит". У половины обитателей ночлежки нет имен – только клички-прозвища или фамилии, тоже звериные, почти неотличимые от прозвищ: Клещ, Квашня, Барон, Актер, Кривой Зоб. Персонажи пьесы и обращаются друг к другу, как к скотине: "Ты чего хрюкаешь?"; "Козел ты рыжий!"; "Молчать, старая собака!"; "Ах, псы!". Мораль, которую проповедуют (нередко афористично) "бывшие люди" – "закон джунглей", жестокий и циничный: "Честь-совесть тем нужна, у кого власть-сила есть…"; "Всякий человек хочет, чтобы сосед его совесть имел, да никому, видишь, не выгодно иметь-то ее…"; "У всех людей – души серенькие… все подрумяниться желают…"; "Ежели людей по работе ценить… тогда лошадь лучше всякого человека…" и т.д. И хотя никак нет оснований утверждать, что это автор проповедует такую мораль, афористичность формулировок явно нацелена на запоминание. По-видимому, и эти циничные сентенции вызывали восторг определенной части публики. "″Солнце всходит и заходит″ – почему эту острожную песню пела чуть не вся Россия?" – с недоумением спрашивал себя Бунин. На этот же вопрос пытался ответить митрополит Вениамин (Федченков): "…Тогда пошла мода на песнь Горького ″Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно″… На переменах во всех классах распевали ее по коридорам обоих этажей голосистые дети отцов, дьяконов и дьячков. Начальство забеспокоилось не на шутку и стали ″запрещать″… Но кажется, нам нравилось больше само пение, а не содержание песни. Потом мода схлынула и забыли о ней. Но одному певцу, прекрасному солисту-тенору Херсонскому, потом припомнили ее, и при чистке после второго бунта уволили его из нашей семинарии, он поступил в Астраханскую" (На рубеже двух эпох. С. 120).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
