2907-1 (634734)
Текст из файла
Тайна человека в романе "Бедные люди"
К. Степанян
В августе 1839 года, в письме к брату Михаилу, Достоевский писал: “Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком”1 .
Первым известным нам произведением, в котором Достоевский начал постижение этой тайны, стал роман “Бедные люди”. Долгое время этот роман прочитывался исключительно в социальном ключе, как, во-первых, художественное доказательство того, что и в самых забитых и униженных человеческих существах таятся высокие и сложные мысли и чувства, и во-вторых, как протест против социальных несправедливостей, обрекающих подобных людей на страдание. Только
В. Майков, из-за ранней смерти которого Достоевский лишился, видимо, одного из самых проницательных своих критиков, заметил, что по мере внимательного прочтения романа читатель будет продолжать открывать в нем новые, не замеченные прежде тонкие психологические штрихи: так, он считал, что в глубине души Варенька отторгала любовь Девушкина и “томилась преданностью” его и этим объясняется интонация ее последних писем. Но советы Майкова долго не были услышаны. Даже в во многом новаторской и замечательной по своим выводам книге . В. Ветловской2 утверждается, что главная причина трагедии героев этого романа — социально-экономический “порядок вещей”. Лишь в последнее время стали появляться иные прочтения.
Несколько лет назад мне довелось посмотреть камерный спектакль А. Филиппенко по этому роману; там впервые для меня прозвучала мысль, что герои Достоевского — Макар и Варенька — бедные главным образом потому, что не слышат друг друга. Отмечу также тенденцию к новому прочтению романа в работе Е. Кунильского “Смех, радость и веселость в романе “Бедные люди”” (1994)3 .
В 1998 году в журнале “Dostoevsky studies” появилась статья американской исследовательницы Кэрол Флэт ““Бедные люди”: аллегория Тела и Разума”, где, наряду с попыткой фрейдистского анализа романа, была высказана мысль об антагонизме ума и тела, то есть сознательного и бессознательного, или, как мы бы сказали, духа и плоти как центральной идее “Бедных людей”, об усилиях ума замаскировать бессознательные желания — и роли художественного слова в этом4 . Противоположный подход — в работе ““Другая любовь” в ранних произведениях Достоевского” Т. Касаткиной, где утверждается, что в “Бедных людях” показана любовь качественно иная, чем та, которую мы называем “романической” в традиционном смысле слова, — любовь-самоотдача, не зависящая от ответного жеста своего “предмета”5.
Я рискну здесь предложить свой вариант анализа романа. Он основывается, сразу скажу, на еще двух высказываниях Достоевского из его писем к брату Михаилу, а именно от
9 августа и 31 октября 1838 года: “Одно только состоянье и дано в удел человеку: атмосфера души его состоит из слиянья неба с землею; какое же противузаконное дитя человек; закон духовной природы нарушен... Мне кажется, что мир наш — чистилище духов небесных, отуманенных грешною мыслию. Мне кажется, мир принял значение отрицательное и из высокой, изящной духовности вышла сатира” (28, I; 50); “Ежели бы мы были духи, мы бы жили, носились в сфере той мысли, над которою носится душа наша, когда хочет разгадать ее. Мы же прах, люди должны разгадывать, но не могут обнять вдруг мысль. Проводник мысли сквозь бренную оболочку в состав души есть ум ум человека, увлекшись в область знаний, действует независимо от чувства, следовательно, от сердца” (28, I; 53—54). Неизбежно упрощая сложный вопрос о мировоззрении Достоевского в докаторжный период его жизни, можно сказать, что здесь выражено миропонимание в духе платоновской философии с последующими гностическими наслоениями (опять-таки в упрощенном виде): люди — как эманация духов небесных, отягченных на земле бренной плотью, подвластной злу (или порожденной злым началом), и отсюда неизбежный антагонизм, раздвоенность человека, в котором борются возвышенные устремления с низменными. Такого рода понятия должны были неизбежно вступать в конфликт с популярными в обществе (и имевшими тогда немалое влияние на Достоевского) утопическими представлениями о доброй природе “естественного человека” и с фурьеристскими теориями о возможности использовать во благо человека все стороны его натуры и утвердить взаимную любовь между людьми — как детьми одного Отца, ибо пороки человека не прирождены ему, а порождены лишь ненормальными социальными условиями. Весь комплекс этих противоречий и отразился, на мой взгляд, в “Бедных людях”, где борьба добра и зла в душе человека показана как неизбежный, труднопостижимый и загадочный процесс.
Уже в эпиграфе о “сказочниках” говорится, что они “всю подноготную в земле вырывают”. Если вспомнить, что одни из немногих художественных произведений, которые, помимо многократно вспоминаемых “Шинели” и “Станционного смотрителя”, читал еще Макар, — это “Картина человека” А. Галича и “Ивиковы журавли” Шиллера (где именно соприкосновение людей “с мирами иными” во время мистерии привело к обнаружению подноготной душ преступников), — можно сказать, что мысль эта была одной из главных для Достоевского. И двукратная замена им в оригинале “запретить им писать” на “запретил”, подчеркивает, думаю, двойственное отношение творца художественного слова к роли этого самого слова: и проясняющей, и скрывающе-разрушительной. Двойственное отношение к книге (печатному художественному слову), явленное в “Бедных людях”, — книга может дать силу, но может и послужить преградой между человеком и жизнью, — подробно рассмотрено Н. Черновой в ее докладе на японском симпозиуме “ХХI век глазами Достоевского: перспективы человечества”6 . От себя добавлю, что такова же в этом романе и роль “слога”, вообще слова как такового. Принято считать, что Макар Девушкин, обретая на наших глазах “слог”, восстанавливает свой подлинно человеческий образ; мало того: “в сюжете романа происходит чудо — чудо воскрешения души словом”7. Но Платон писал о невыговариваемости и невыразимости словами высшего блага. И это понятно: если дух и материя разъединены, то материальное выражение духа — слово — будет ущербно и “затемнено” по своей природе.
Рассмотрим с этой точки зрения текст “Бедных людей”, останавливаясь только на наиболее выразительных, на мой взгляд, местах.
Первое письмо Макара — откровенно любовное, именно в “романическом” и даже, насколько это возможно в данном случае, эротическом смысле: “и на сердце моем было точно такое ощущение, как тогда, как я поцеловал вас, Варенька, — помните ли, ангельчик? Так ли, шалунья?” Затем следует описание нового жилища Макара, в свое время разобранное М. Бахтиным как образец “слова с оглядкой”. Но Бахтин анализировал слово Девушкина как “оглядывающееся” на “чужого человека”, я же рассматриваю его как “оглядывающееся” именно на Вареньку — и на совесть свою, то есть на Бога.
Получив отповедь от Вареньки, Макар уверяет ее, что “единственно отеческая приязнь одушевляла его”, затем еще раз самоуничтожается, но с характерной оговоркой: “Мы, старые, то есть пожилые, люди, к старым вещам привыкаем”. И здесь же впервые проявляется проблема художественного слова или “слога”: в первом, радостно-игривом письме Макар обещает Вареньке описать своих соседей “сатирически”; после Варенькиной отповеди, возвращенный к истинному положению дел, он от этого отказывается: “не мастер описывать” — и еще добавляет в постскриптуме: “Я, родная моя, сатиры-то ни об ком не пишу теперь. Стар я стал, матушка, Варвара Алексеевна…” В третьем письме Макар все же берется за описание своего “удобного” жилища и соседей, но выходит сущий ад или “содом”, и в этом аду романтичнейшие любящие герои романа Леонара Тереза и Фальдони являются вечно ругающимися друг с другом злобными уродами. Да и в окружающей природе нет никакого “благорастворения воздухов” — это литургическое выражение употреблено здесь Девушкиным с явной издевкой. И — уже с некоторой складкой — опять признание, что слогу у него нет никакого.
Уже в следующем письме Вареньки — первые свидетельства “темной” стороны их отношений: Анна Федоровна упрекает Вареньку в том, что она живет милостыней от Макара и на его содержании; Макар, осмеянный Варенькой, отказывается не только заходить к ней, но и сопровождать ее на Волково кладбище к могиле матери, хотя Варенька его многократно просила. Вынужденная предпринять поход одна, Варенька жестоко простудилась и долго была в беспамятстве.
Похвала Вареньки — после поездки “на острова” — сразу же вызывает у Макара приступ амбиции: “Пишете вы мне, родная моя, что я человек добрый, незлобивый, ко вреду ближнего неспособный и благость Господню, в природе являемую, разумеющий, и разные, наконец, похвалы воздаете мне (Варенька писала только, что он “человек добрый”. — К. С.). Все это правда, маточка, все это совершенная правда; я и действительно таков, как вы говорите (прямо евангельские интонации. — К. С.), и сам это знаю...” Затем начинает жаловаться на то, что именно потому, что он добрый, злые люди его обижают, а он — никому не в тягость, своими трудами кусок хлеба зарабатывает и даже награждения получает, вот только слогу нет — потому-то и “службой не взял”; и в конце: “Все-таки приятно от времени до времени себе справедливость воздать”. Замечательно, что, увлекшись всем этим, Макар “не слышит” окончания Варенькиного письма про поездку на острова — о том, что она там “ноги промочила и оттого простудилась; Федора тоже чем-то больна, так что мы обе теперь хворые”.
Затем в отношениях Макара и Вареньки некоторая идиллия (правда, неизвестно, так ли со стороны Вареньки, ее голоса мы не слышим): “…я никогда моих дней не проводил в такой радости. Ну, точно домком и семейством меня благословил Господь!” И вот тут-то наступает время литературы. А литература, как узнает Макар, “это картина, то есть в некотором роде картина и зеркало”. Начинается посещение собраний у Ратазяева, он посылает какую-то “пренегодную книжонку” Вареньке, а после ее негодующего отзыва тут же отрекается: книжку эту он не читал. Затем описывает, как он обедает у Ратазяева, намекает на какие-то “романеи” и на то, что он, Макар, читает Поль де Кока, но для Вареньки эта книжка “не годится” (зачем бы тогда и упоминать?). Кончается это еще одним всплеском амбиции: “...ну что, если б я написал что-нибудь, ну что тогда будет вышла бы в свет книжка под титулом “Стихотворения Макара Девушкина”!”
Макар категорически возражает против намерения Вареньки принять должность гувернантки, дважды уверяя, что “мы все довольны и счастливы — чего же более?” между тем в письмах Вареньки этого периода ни довольства, ни счастья нет. Довольный собой и разрешением конфликта в “Станционном смотрителе” Пушкина, он утверждает: “право, и я так же бы написал; отчего же бы и не написал?” — как Пушкин. И “Станционного смотрителя” просит Вареньку перечитать — как предостережение. Но от чего? Скорее всего, от того, чтобы она не бросила его, Макара, и он бы не “спился, грешный”.
Начинают звучать тревожные ноты в письмах Вареньки: понимает ли он, Макар, что делает, тратя на нее все свои деньги? На это следует рассказ Макара о том, как он однажды в молодости, влюбившись в актрисочку, тоже потратил весь капитал — целковый рубль — и видел лишь край занавески и несколько дней мимо окон ее ходил (параллели довольно очевидные) — “замотался совсем, задолжал, а потом уж и разлюбил ее: наскучило!”.
Благодать, исходящая из “Станционного смотрителя” (то есть явленное в слове единство людей в Боге и между собой), поднимает Девушкина до размышлений о равенстве всех людей, а отсутствие благодати в “Шинели” опускает до констатации неравенства и самовозвеличения как нормы: “Да ведь на том и свет стоит, маточка, что все мы один перед другим тону задаем, что всяк из нас один другого распекает”. Негодование на Гоголя он переадресует Вареньке: “...нет, Варенька! Вот от вас-то именно такого и не ожидал” (и это не совсем беспочвенно, ибо — на что не все обращают внимание — из посланной книги Гоголя как раз Варенька посоветовала ему прочесть именно “Шинель”, какими соображениями она руководствовалась при этом, мы можем только догадываться). И прямо вслед за этим — как будто книга Гоголя изъяла благодать из мира вообще — следует падение Макара. Оказывается, он истратил на Вареньку все свои деньги, не предупредив ее об этом (и всячески отговаривая ее идти в гувернантки), и остался совершенно без средств к существованию. Неудивительно, что “открытием всего этого” Варенька поставлена в страшно мучительное положение: “всё то, чем вы хотели доставить мне удовольствие, обратилось теперь в горе для меня и оставило по себе одно бесполезное сожаление”; “все это мучит и убивает” Вареньку. Мало того, ей приходится теперь из своих мизерных средств давать денег Макару для уплаты хоть части долга квартирной хозяйке.
Но Макар и не думает раскаиваться, в ответ он пишет: “амбиция моя мне дороже всего” и вообще никто ничего не узнает (о его запое и поведении в пьяном виде), “ну, а в таком случае это все равно что как бы его и не было”. Мало того, пытается сделать вид, что и того, о чем писала Варенька, как бы и нет: “Слава Богу, что не считаете меня вероломным другом и себялюбцем за то, что я вас у себя держал и обманывал вас, не в силах будучи с вами расстаться” (а ведь по сути именно в этом его Варенька и обвиняет). Варенька еще посылает ему денег, и деньги эти ему “сердце пронзили”, но все это подвигает его лишь на упреки Вареньке — за ее упреки ему: “вот именно-то теперь грех на вашей стороне и на совести вашей останется”; затем опять-таки уверяет себя и ее, что дело обстоит не так, как оно обстоит: “это всё вы резонное-то только так говорите, а я уверен, что на сердце-то у вас вовсе не то”. Когда выясняется, что сплетни, пущенные про их с Варенькой отношения, привели к приходу к ней офицера с “недостойным предложением”, Макар пишет: вся эта история такова, “что хоть бы и не читать” про нее.
Варенька прощает его, она сострадает ему, она приглашает его обедать — и сейчас, и в дальнейшем. Казалось бы, мечта Макара о том. чтобы им жить “одним домком”, сбывается. Но нет, Макар опять ударяется в амбицию: “не попрекайте меня”. “Ну, уж был грех такой, что ж делать! — если уж хотите непременно, чтобы тут грех какой был”. Прощения попросить ему в голову не приходит, напротив, жалуется на то, что после попреков Вареньки у него в груди “все изныло”. После чего начинает обличать всех вокруг — пасквилянтов-писателей, фальшивых благодетелей, богатых, которые, по его мнению, только и думают, что они, мол, в ресторанах обедают, а бедный человек “кашу без масла есть будет”, бывшего “доброго человека” Ратазяева, подозревая того в распространении сплетен; затем подробно и слезно описывает свое бедственное положение Вареньке. Лишившись, по его собственному выражению, “игривости чувств”, он лишается и заботы о том, чтобы не причинить боль Вареньке. Мало того, затем следует совсем уж непонятное (на первый взгляд): “Нечего греха таить, прогневили мы Господа Бога, ангельчик мой!”
Характеристики
Тип файла документ
Документы такого типа открываются такими программами, как Microsoft Office Word на компьютерах Windows, Apple Pages на компьютерах Mac, Open Office - бесплатная альтернатива на различных платформах, в том числе Linux. Наиболее простым и современным решением будут Google документы, так как открываются онлайн без скачивания прямо в браузере на любой платформе. Существуют российские качественные аналоги, например от Яндекса.
Будьте внимательны на мобильных устройствах, так как там используются упрощённый функционал даже в официальном приложении от Microsoft, поэтому для просмотра скачивайте PDF-версию. А если нужно редактировать файл, то используйте оригинальный файл.
Файлы такого типа обычно разбиты на страницы, а текст может быть форматированным (жирный, курсив, выбор шрифта, таблицы и т.п.), а также в него можно добавлять изображения. Формат идеально подходит для рефератов, докладов и РПЗ курсовых проектов, которые необходимо распечатать. Кстати перед печатью также сохраняйте файл в PDF, так как принтер может начудить со шрифтами.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
