2867-1 (634708), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Все эти тенденции проявились в полной мере в журнале «Современник» (1836), в котором Пушкин сделал последнюю попытку объединить свой круг писателей и утвердить свою программу в сложной литературно-общественной ситуации 1830-х гг.
К середине 1830-х гг. существовали три журнала, вокруг которых концентрировались основные литературные силы. Одним из них был московский «Телескоп» (1831—1836) с приложением — газетой «Молва», издававшийся Н.И. Надеждиным; другим — «Московский наблюдатель» (1835—1837) В.П. Андросова, в последние свои два года (1838—1839) выходивший под негласной редакцией В.Г. Белинского. Временный журнальный союз Пушкина с первым из них (Пушкин напечатал в «Телескопе» стихотворение «Герой» и две полемические статьи против Греча и Булгарина под псевдонимом-маской «Феофилакт Косичкин») не привел к сближению; после 1831 г. Пушкин не печатается у Надеждина. Сложнее складывались его отношения с «Московским наблюдателем», вокруг которого сгруппировались прежние участники «Московского вестника» и близкие к ним литераторы. Основной критической силой журнала был С.П. Шевырев; в нем участвовали М.П. Погодин, Е.А. Баратынский, В.Ф. Одоевский, Н.Ф. Павлов, П.М. Языков, А.С. Хомяков, А.И. Тургенев; деятельное участие в обсуждении его программы принял Н.В. Гоголь. И у Пушкина, и в редакции нового журнала возникали планы совместного издания. Пушкин напечатал здесь «Тучу» и «На выздоровление Лукулла» (памфлет против С.С. Уварова) и внимательно следил за направлением его деятельности, — однако, чем дальше, тем больше обнаруживалась его неудовлетворенность как организацией издания, так, по-видимому, и его эстетической программой. С первых же своих книжек «Московский наблюдатель» начал борьбу с «торговой словесностью», основным оплотом которой считал петербургскую «Библиотеку для чтения» (статья Шевырева «Словесность и торговля»); своего рода поэтической декларацией его стало стихотворение Баратынского «Последний поэт» с романтической концепцией «железного века», губящего искусство. Эти постулаты оживленно обсуждаются в петербургском окружении Пушкина; и Пушкин, и Гоголь склонны признавать историческую неизбежность превращения в товар продуктов литературного творчества и делать предметом критического анализа лишь эстетическое качество «товара». Еще в «Разговоре книгопродавца с поэтом» Пушкин создал формулу профессионализирующейся литературы: «Не продается вдохновенье, / Но можно рукопись продать». Борьба против «массовой культуры» Булгарина была для Пушкина именно борьбой против продажи «вдохновения», а не «рукописи»: и в 1830 г., и позднее он считал, что «торговое» «направление» литературы есть «обыкновенное» (Пушкин, XIV, 253, письмо А.Х. Бенкендорфу от июля—августа 1830 г.). Это принципиальное расхождение по одному из центральных вопросов социологии литературы не мешало, однако, Пушкину в статье «Путешествие из Москвы в Петербург» заявить о своем решительном предпочтении московских литераторов литераторам петербургским, которые «по большей части не литераторы, но предприимчивые и смышленые литературные откупщики». «Ученость, любовь к искусству и таланты неоспоримо на стороне Москвы. Московский журнализм убьет журнализм петербургский» (Пушкин, XI, 247—248). Вслед за тем Пушкин называет имена основных деятелей «Московского наблюдателя» — Шевырева, Погодина, И. Киреевского. При всем том уже в мае 1836 г., во время последнего своего визита в Москву, Пушкин пишет жене: «С литературой московскою кокетничаю, как умею; но Наблюдатели меня не жалуют» (П. Письма посл. лет. С. 139); вернувшись в Петербург, он посылает своему другу П.В. Нащокину экземпляр «Современника» с просьбой передать В.Г. Белинскому «тихонько от Наблюдателей» вместе с сожалением, «что с ним не успел увидеться» (там же. С. 142).
Все эти разрозненные фактические данные обозначают проблему чрезвычайной сложности и явно недостаточно разработанную. История, внутриредакционные взаимоотношения, эстетическая и полемическая позиция, эволюция «Московского наблюдателя» изучены очень мало; между тем уже шестидесятилетней давности работа Н.И. Мордовченко (Мордовченко, 1936) показывает, что такое изучение абсолютно необходимо для уяснения существенных моментов в истории ближайшего пушкинского круга; без него многое остается непонятным и в позиции самого Пушкина — издателя «Современника». Значительно лучше обследована едва наметившаяся и неосуществившаяся связь Пушкина с Белинским, к этому времени заявившим себя противником «наблюдателей». В «Письме к издателю» в 3-м томе «Современника» (с подп. А.Б.) Пушкин упомянул о нем как о «таланте, подающем большую надежду». «Если бы с независимостию мнений и с остроумием своим соединял он более учености, более начитанности, более уважения к преданию, более осмотрительности, — словом, более зрелости, то мы бы имели в нем критика весьма замечательного» (Пушкин, XII, 97). (Обзор работ по этой проблеме см.: П. Итоги. С. 36—49; здесь же — и о взглядах Белинского на творчество Пушкина в 1840-е гг.; также: Оксман, 1950.)
История отношений Пушкина с третьим крупным журналом 1830-х гг. — «Библиотекой для чтения» — более кратковременна и менее сложна. Журнал был основан в 1834 г. О.И. Сенковским и книгопродавцем А.Ф. Смирдиным. Вся его литературная политика единовластно определялась Сенковским.
«Библиотека для чтения» была выдающимся феноменом русской журналистики, и сам Сенковский был далеко не ординарной фигурой. Крупный востоковед и практический знаток Востока, лингвист-полиглот, энциклопедически образованный историк, этнограф, музыковед, не чуждый точным и естественным наукам, он начал свою деятельность в Польше. Освоив русский язык уже в зрелом возрасте, он за несколько лет выдвинулся в первые ряды русских писателей. «Библиотеку для чтения» он сделал образцовым журнальным предприятием, обеспечив ей широкую читательскую аудиторию и добившись безукоризненной точности выхода книжек. Коммерческая респектабельность поддерживалась и высоким авторским гонораром. Сенковский сумел привлечь в «Библиотеку для чтения» лучшие авторские силы: Жуковского, Давыдова, И.И. Козлова — и Пушкина, поместившего здесь «Пиковую даму», отрывок из «Медного всадника», «Песни западных славян», сказки и др. Сотрудничество это, однако, было недолгим: известные литераторы начинают покидать журнал Сенковского, не желая мириться с редакторской диктатурой, которую он обосновывал как принципиальную позицию: Сенковский изменял и дописывал авторские тексты, контаминировал их по своему произволу и т.п. Другой причиной своего рода изоляции Сенковского была его критическая позиция, подчеркнуто субъективная, включавшая ироническую игру с читателем; фельетонный тон критических обозрений «Барона Брамбеуса» (литературная маска, созданная Сенковским) нередко — и не без оснований — воспринимался как неуважение к литературе, приносимой в жертву невзыскательным читательским вкусам; журнал рассматривался противниками как явление «массовой культуры», «коммерческой словесности». Такая характеристика, отчасти справедливая, нуждается в то же время в серьезных уточнениях. Парадоксальное остроумие Сенковского-критика, иногда опускавшегося до журнального шутовства, не исключало, а лишь вуалировало позитивную систему его эстетических ориентаций. Так, резко оценив литературные опыты Гоголя и объявив писателя талантливым, но непритязательным юмористом, Сенковский одним из немногих дал восторженный отзыв о пушкинской прозе, усмотрев в ней начало нового этапа русской прозы в целом (письмо Пушкину от января — первой половины февраля 1834 г. — Пушкин, XV, 109—111). Деятельность Сенковского, как и литературный материал «Библиотеки для чтения», исследованы мало, отчасти из-за негативной репутации его, сложившейся в русской историографии; единственной монографической работой о нем на русском языке, освещающей также эволюцию отношения его к Пушкину, остается книга В.А. Каверина (Каверин, 1929; 2-е изд. — 1966), основанная на большом и тщательно проанализированном материале (см. также: Pedrotti, 1965, и общие очерки о «Библиотеке для чтения» Л.Я. Гинзбург и В.Д. Морозова (Очерки, 1950; Морозов, 1979)).
Став издателем «Современника», Пушкин сделал последнюю попытку объединить свой круг писателей и утвердить свою эстетическую программу. В 1836 г. его возможности в этом отношении были ограничены существовавшим запретом на новые периодические издания. «Современник» был разрешен как литературный сборник в четырех томах, т.е. издание альманашного типа, и с самого начала испытал давление все более ужесточавшегося на протяжении 1830-х гг. цензурного режима. В известном смысле он следовал программе, намечавшейся Пушкиным еще для «Литературной газеты»: дать возможность публиковаться тем писателям, которые по тем или иным причинам не хотели сотрудничать в других печатных органах. К такому обособлению тяготела почти вся пушкинская литературная среда; в «Современнике» участвовали Жуковский, Вяземский, опубликовавший здесь, помимо стихов, наиболее значительные свои критические статьи второй половины 1830-х гг.: «Наполеон и Юлий Цезарь», «Новая поэма Э. Кине», «Ревизор, комедия, соч. Н. Гоголя»; Баратынский (стихотворение «Князю П.А. Вяземскому»), Д. Давыдов (стихи, статьи «О партизанской войне» и «Занятие Дрездена. 1813 года 10 марта»), Плетнев, В.Ф. Одоевский (статьи «О вражде к просвещению, замечаемой в новейшей литературе», «Как пишутся у нас романы»), Н.М. Языков. Пушкин привлекает к участию и новые литературные силы: А.В. Кольцова, Н.А. Дурову, Султана Казы Гирея и др. (роспись содержания журнала: Рыскин, 1967; факсимильное изд.: Современник, 1987). Сам Пушкин напечатал в «Современнике» «Скупого рыцаря», «Капитанскую дочку» и ряд важных критических статей.
История «Современника» отражает общественные и эстетические ориентации позднего Пушкина и его литературные отношения: почти все, что мы знаем об этих последних в 1836 г., связано с его начинанием. Став журналистом, Пушкин должен был соотносить свою позицию с журнальной политикой противоборствующих изданий, за которыми стояли оформленные или только оформляющиеся литературно-общественные группы. Самое появление пушкинского журнала, ставшего центром притяжения для лучших столичных литераторов, поневоле становилось фактом конкурентной борьбы — и в этом отношении весьма показательным становится факт внутриредакционной полемики, завязавшейся вокруг статьи Гоголя «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году», появившейся без подписи в первой книжке «Современника».
Проблема «Гоголь и Пушкин», имеющая биографический, историко-литературный и типологический аспекты, — одна из ключевых для осмысления литературного процесса в 1830-е гг. и даже позднее. Личные связи писателей завязываются в начале 1830-х гг., постепенно крепнут и становятся все более тесными (фактический материал о них суммирован и проанализирован: Гиппиус, 1931; Петрунина и Фридлендер, 1969). Выход в свет «Вечеров на хуторе близ Диканьки» (1831) вызывает восторженный отклик Пушкина: «Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился» (Пушкин, XI, 216). Гоголю были известны неизданные полемические статьи Пушкина; со своей стороны, он читает Пушкину или передает в рукописи начало комедии «Владимир III степени», «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», «Тараса Бульбу», «Невский проспект». Известно воспоминание Гоголя, что он был обязан Пушкину сюжетами «Ревизора» и «Мертвых душ». В 1834 г. он советует Гоголю приняться за историю русской критики.
Именно как критик Гоголь и выступил в первом же номере пушкинского журнала, и острие его критики было направлено в сторону «Библиотеки для чтения». Выступление это было сразу же воспринято как полемическая программа нового издания, что в цензурных условиях 1836 г., с резко негативным отношением к журнальной полемике вообще, грозило поставить под удар самое существование «Современника». В книжке 3-го журнала появился уже упоминавшийся нами ответ, подписанный инициалами «А.Б.», и примечание, уже от имени издателя, удостоверяющее, что статья «О движении журнальной литературы...» никак не является программной для «Современника».
Еще в 1916 г. было высказано предположение, что статья за подписью «А.Б.» принадлежала Пушкину (В.П. Красногорский); в 1924 г. оно было с неопровержимостью доказано Ю.Г. Оксманом. Этот на первый взгляд частный эпизод истории журнала при внимательном исследовании обнаружил свой принципиальный смысл: за ним стояли как вопросы журнальной тактики, так, по-видимому, и более глубокие расхождения Пушкина и Гоголя во взгляде на современный литературный процесс. Эта последняя проблема до конца не разработана; она требует воссоздания всего контекста эстетических и журнальных взаимоотношений середины 1830-х гг., с учетом позиций «Библиотеки для чтения» и «Московского наблюдателя», а также Белинского в «Молве» (историографию см.: П. Итоги, 1966. С. 231—234). Существует мнение, что эта полемика наложила отпечаток на взаимоотношения Гоголя и Пушкина и привела к взаимному охлаждению, — однако ни в письмах, ни в критических статьях Гоголя не обнаруживается никаких следов его конфликта с Пушкиным. Напротив, в поздние годы Гоголь развивает и углубляет то понимание феномена Пушкина, которое определилось у него уже в статье «Несколько слов о Пушкине» (1832), напечатанной в «Арабесках» (1835): Пушкин является выражением национальных начал в русской поэзии. С лета 1936 г. Гоголь находится за границей, и статья «А.Б.» выходит уже без него; одновременно с ней в 3-м томе «Современника» печатается его повесть «Нос» с редакторским примечанием Пушкина, где ей дается чрезвычайно высокая оценка. Примечание было почти демонстрацией, так как повесть была отвергнута редакцией «Московского наблюдателя» и вызывала негативные оценки и в пушкинском окружении (Е.Ф. Розен). После смерти Пушкина Гоголь все время возвращается к его образу и творчеству, соотнося с ним свое собственное; в статье «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность», включенной в «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847), он попытался дать целостный облик Пушкина как средоточия литературных исканий своего времени и, более того, как воплощение идеала поэта вообще. Для Гоголя он теперь приобретает значение своего рода символа; собственную литературную работу он осмысляет как осуществление заветов гения, почти как сакральную миссию. В этом контексте следует рассматривать и его рассказы о роли Пушкина в создании «Ревизора» и «Мертвых душ» — «передаче сюжетов», представляемую почти как символический акт. «Он (Пушкин. — В.В.) уже давно склонял меня приняться за большое сочинение. И в заключенье всего, отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то в роде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет “Мертвых душ”. (Мысль “Ревизора” принадлежит также ему.) Пушкин находил, что сюжет “М д” хорош для меня тем, что дает полную свободу изъездить вместе с героем всю Россию и вывести множество самых разнообразных характеров» ( — Гоголь, VIII. С. 439—440).
Литературная поддержка Гоголя Пушкиным, таким образом, — несомненный факт, подтверждаемый всей совокупностью известных нам историко-литературных данных. Значительно более сложен вопрос о литературной преемственности. В прозе Гоголя есть непосредственные реплики на творческие находки Пушкина (Цявловский, 1962); во многих случаях он развивает пушкинские темы (тему «обыденного героя», персонифицированного, в частности, петербургским чиновником, и др.), — однако в целом проза его имеет иные структурно-стилистические основы и иной генезис; в ней преобладают фольклорно-лирическая стихия, гипербола, гротеск; в иных случаях она прямо противостоит протокольно точной, «неукрашенной» прозе Пушкина. Все эти вопросы выходят за пределы собственно литературных взаимоотношений Пушкина и Гоголя в область эволюции русского повествовательного стиля XIX в. (см.: Макогоненко, 1985; библиография работ — Фризман, 1995. С. 241—242).
Гоголь был самой крупной литературной величиной и самой яркой индивидуальностью в литературном окружении Пушкина — издателя «Современника», и это определяло особый характер его взаимоотношений с Пушкиным. Несколько иначе протекала работа в журнале В.Ф. Одоевского, уже добившегося видного места среди русских прозаиков 1830-х гг. Подобно Гоголю, он выступал и как автор повестей, и как критик, весьма ценимый Пушкиным. Одоевский выступал с критическими статьями еще в «Мнемозине», которую издавал вместе с Кюхельбекером; он входил в круг «любомудров» и в редакционное ядро «Московского вестника»; связь его с журналом, впрочем, затруднена, так как с середины 1826 г. он живет в Петербурге. В 1830 г. он принимает участие в «Литературной газете» и сближается с пушкинским кругом.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
