2867-1 (634708), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Восстание 14 декабря 1825 г., волна последовавших репрессий, суд и следствие над декабристами резко изменили общественную и литературную ситуацию в России. Из жизни или из активной деятельности были вырваны Рылеев (казненный 13 июля 1826 г.), заключенные или сосланные Бестужев, Кюхельбекер, Ф. Глинка; прекратился альманах «Полярная звезда»; прежде либеральные издатели журнала «Сын отечества» и газеты «Северная пчела» Н.И. Греч и Ф.В. Булгарин быстро эволюционировали в сторону официозного правительственного курса. В этих условиях неожиданно для Пушкина совершилось его освобождение: автор антиправительственных стихов, фигурировавших в показаниях участников тайных обществ как один из источников вольномыслия, он был в сентябре 1826 г. привезен в Москву на аудиенцию к новому императору. Николай I, стремившийся нейтрализовать и даже привлечь к себе лучшие силы прежней оппозиции, вернул Пушкина из ссылки и дал ему возможность печататься под его личной цензурой (эта прерогатива впоследствии поставила Пушкина в ситуацию двойного цензурного надзора).
Москва с триумфом встретила освобожденного Пушкина. В нескольких домах устраиваются чтения «Бориса Годунова», получающие широкий резонанс. Чтения эти проходят на фоне растущего интереса к исторической трагедии (так, одновременно с «Годуновым» публике становится известна трагедия А.С. Хомякова «Ермак», выдержанная в стилистике лирической драмы); новаторство Пушкина в этих условиях ощущается ясно, но принимается далеко не всеми. Восторженных ценителей своего творчества Пушкин находит в кружке «любомудров» (Д.В. Веневитинов, С.П. Шевырев, М.П. Погодин, В.П. Титов; уехавший к этому времени в Петербург В.Ф. Одоевский) — сторонников немецкой романтической философии (прежде всего Шеллинга), с обостренным интересом к проблемам общей эстетики и философии искусства, живописи, музыки, истории и фольклора. Это были как раз те проблемы, которые занимали и Пушкина в середине 1820-х гг.; сближение происходит на основе общности интересов и занятий. Возникает мысль об издании журнала с участием Пушкина. Так появляется на свет «Московский вестник» (1827—1830). Этот этап взаимоотношений довольно полно отражен в воспоминаниях и дневниках Погодина (см.: П. в восп. Т. 2, 1974, и Т. 2, 1985) и в фундаментальной многотомной монографии Н.П. Барсукова «Жизнь и труды М.П. Погодина» (Т. 1—22. СПб., 1888—1910) — вероятно, единственной в русском литературоведении биографической хронике такого объема, дающей панораму литературной жизни 1810—1860-х гг. и обильно использующей неизданный материал.
Деятельность любомудров, из числа которых вышли столь значительные деятели культуры, как Веневитинов, Шевырев, Погодин, В.Ф. Одоевский, и к которым примыкали А.С. Хомяков и И.В. Киреевский, интенсивно изучалась уже в XIX в. Мы располагаем собранием сочинений и писем Д.В. Веневитинова (Полн. собр. соч. М., 1934; Стихотворения. Проза. М., 1980), А.С. Хомякова (Полн. собр. соч. Т. 1—8. М., 1900—1907; Стихотворения и драмы. Л., 1969), И.В. Киреевского (Полн. собр. соч. Т. 1—2. М., 1911; Критика и эстетика. М., 1979); переизданы избранные сочинения Погодина (Повести и драма. М., 1984). Значительно хуже издано и изучено наследие С.П. Шевырева: в 1939 г. вышли отдельным изданием его «Стихотворения» со вступительной статьей и комментариями М.И. Аронсона; многочисленные его статьи и рецензии остаются несобранными; обширный дневник опубликован лишь в своей незначительной части. Наибольшее число работ и изданий текстов связано с именем В.Ф. Одоевского (см. ниже).
Все эти издания составляют базу для реконструкции философско-эстетической позиции кружка. Философский аспект его деятельности был рассмотрен З.А. Каменским в монографии «Московский кружок любомудров» (М., 1980), со специальными главами, посвященными философии В.Ф. Одоевского и Д.В. Веневитинова; преимущественно эстетический — в монографии Ю.В. Манна «Русская философская эстетика» (М., 1969) (рассматривается творчество Веневитинова, И. Киреевского, В.Ф. Одоевского, молодого Шевырева). При этом оба исследователя с полным основанием включают в сферу своего изучения критическое творчество Н.И. Надеждина: издатель «Телескопа» (1831—1836), дебютировавший на страницах «Вестника Европы» Каченовского как непримиримый противник «романтизма», поместивший здесь в 1829 г. резкие и оскорбительные разборы «Графа Нулина» и «Полтавы», адресат эпиграмм Пушкина, был не «классиком», отстававшим от живого движения литературы, а создателем особой философско-эстетической системы, соприкасавшейся с философской эстетикой любомудров. Сборник критических статей Надеждина (Надеждин Н.И. Литературная критика. Эстетика. М., 1972) был подготовлен Ю.В. Манном; изучение его поэзии, начатое еще в 1912 г. монографией Н.К. Козмина (Николай Иванович Надеждин: Жизнь и научно-литературная деятельность: 1804—1836. М., 1912), было в новейшее время продолжено в работах Ю.В. Манна и небольшой книге З.А. Каменского «Н.И. Надеждин» (М., 1984).
Нам важно упомянуть здесь и сравнительно немногочисленные работы, посвященные поэзии любомудров, — книги Л.Я. Гинзбург «О лирике» (1964, 2-е изд. — Л., 1974) и Е.А. Маймина «Русская философская поэзия: Поэты-любомудры, А.С. Пушкин, Ф.И. Тютчев» (М., 1976).
Весь этот массив опубликованных и проанализированных материалов достаточен, чтобы представить себе общую позицию кружка, с которым Пушкин вступил в литературную связь, — но самый характер этой связи, ее динамика и эволюция еще требуют детального и фронтального изучения. Отношения Пушкина с «Московским вестником» складывались далеко не безоблачно. Какое-то время он надеялся, что получил наконец «свой» журнал и более или менее постоянный доход от участия в издании, — но ни тот, ни другой расчет не оправдались до конца. Возникали организационные и финансовые затруднения (Лит. наследство. Т. 16—18. М., 1934. С. 679—724; Т. 58. М., 1952. С. 68—70); вскоре обозначились и литературные расхождения. Эстетическая позиция любомудров была достаточно жестка; подобно Полевому, хотя и по иным критериям, они критически оценивали современную литературу, отвергая все то, что не соответствовало их эстетическим установкам. Так, на страницах «Московского вестника» появились отрицательные или холодные отзывы о поэзии Баратынского (Шевырев) и Дельвига, весьма ценимой Пушкиным. Несколько раз Пушкин вынужден был вмешиваться в политику журнала — то печатая в нем, несмотря на сопротивление Погодина, эпиграмму на А.Н. Муравьева («Из Антологии»), то требуя исключить из статьи Одоевского неуважительные, по его мнению, отзывы о Державине и Карамзине. Уже в начале марта 1827 г. Пушкин пишет Дельвигу: «Ты пеняешь мне за Моск. — и за немецкую метафизику. Бог видит, как я ненавижу и презираю ее » (Пушкин, XIII, 320). Со своей стороны любомудры, признавая за поэзией Пушкина совершенство формы, не находят в ней необходимой философской глубины; в их переписке и дневниках нередки весьма критические оценки Пушкина.
Взаимная неудовлетворенность не превращала, однако, Пушкина и любомудров в идейных антагонистов. Острый интерес Пушкина вызывали, например, исторические штудии Погодина, и в частности его опыты исторической трагедии (Серман, 1969); как и любомудры, он искал выходов в область философии истории, сосредоточиваясь на близких проблемах (исторической закономерности и случайности, причинно-следственных отношений в историческом процессе), но часто с отличным результатом (Тойбин, 1980). Несмотря на полемическую декларацию в письме к Дельвигу, ему не были чужды и принципы философской эстетики любомудров, в среде которых даже возникло представление о прямом воздействии на Пушкина шеллингианской философии; поддержанная П.В. Анненковым и рядом последующих исследователей, эта концепция подверглась критике лишь в 1930-е гг. (см.: П. Итоги. С. 215—217). Вопрос этот, однако, сложен и не может считаться решенным до конца: и в творчестве Пушкина этого времени, и в его эстетических воззрениях обнаруживаются следы восприятия идей, исходящих из среды любомудров; как и ранее, они интегрируются общей системой пушкинского мировоззрения.
Особую проблему составляет отношение Пушкина к литературной программе любомудров, в частности к их философской поэзии.
Любомудры хотели бы видеть в Пушкине «философского поэта» в своем понимании. Отсюда и обращенные к нему послания-декларации («К Пушкину» Веневитинова, «Послание к А.С. Пушкину» Шевырева). Шевырев намечал программу дальнейшей деятельности Пушкина: реформа русского стихосложения (с обращением к усложненной, «метафизической» поэзии), разрыв с «эпигонами» (под которыми понимались и неназванные Дельвиг и Баратынский), поэтический альянс с Н.М. Языковым. Эти ожидания оправдывались лишь отчасти. Ценя поэзию Веневитинова, поддерживая эксперименты Шевырева («Я есмь», «Мысль», которую Пушкин называл «одним из замечательнейших стихотворений текущей словесности», — Пушкин, XIV, 21), Пушкин в своем собственном творчестве сохранял принципы «школы гармонической точности» (Аронсон, 1939; Маймин, 1969).
Различие поэтических методов Пушкина и любомудров в свое время тонко почувствовал Ю.Н. Тынянов, положивший его в основу своей интерпретации ранних литературных взаимоотношений Пушкина и молодого Тютчева. В рецензии на «Денницу» 1830 г. Пушкин упоминает Шевырева, Хомякова и Тютчева с замечанием «Истинный талант двух первых неоспорим» (Пушкин, XI, 105), тем самым как бы исключая Тютчева из числа талантливых поэтов. Это дало возможность Тынянову поставить вопрос о литературном антагонизме (Тынянов, 1968. С. 166—191; впервые опубл. 1926). Такое представление держалось долго, хотя и с существенными коррективами; лишь в последнее время Л.С. Сидяков показал, что фраза Пушкина, по существу, является конспектом соответствующего места статьи И. Киреевского в «Деннице», а не оригинальным суждением Пушкина (Сидяков, 1983, с библ. предшествующих работ). И в этом случае разница исходных поэтических принципов не стала основанием для конфронтации; через шесть лет Пушкин будет печатать стихи Тютчева в «Современнике».
Окончательный отход Пушкина от «Московского вестника» обозначается в 1829 г. В это время Пушкин уже живет в Петербурге и предпринимает шаги к созданию собственного периодического издания.
Пушкин вернулся в свою ближайшую литературную среду, центром которой оставался дом Дельвига. Альманах «Северные цветы» в это время сосредоточил лучшие литературные силы обеих столиц. Помимо литераторов старшего поколения, в нем участвует и талантливая молодежь: М.Д. Деларю, А.И. Подолинский, Е.Ф. Розен (почти сверстник Дельвига, но поздно начавший свою литературную деятельность), В.Н. Щастный. С 1829 г. в нем печатает свои ранние опыты Н.В. Гоголь. История «Северных цветов» (1826—1832) — это, по существу, история пушкинского круга писателей в наиболее активный период его существования (Mersereau, 1967; Вацуро, 1978; Северные цветы, 1980).
К концу 1829 г. в этом кругу зарождается «Литературная газета» (1830—1831). В ее № 3 была напечатана анонимно заметка Пушкина «В одном из наших журналов...», где были сформулированы задачи газеты. Пушкин видел их в создании принципиальной критики, стимулирующей развитие литературы. Самая газета рассматривалась как трибуна писателей, «не могших по разным отношениям являться под своим именем ни в одном из петербургских или московских журналов» (Пушкин, XI, 89). Пушкин осуществлял свой давний план: консолидации и в то же время обособления близкого себе писательского круга, который, впрочем, мыслился достаточно широким (так, в газете печатались «Размышления и разборы» Катенина). Заметка эта была воспринята как декларация элитарной замкнутости даже близкими Пушкину изданиями, каким был «Московский вестник». Позицию газеты определяли критические статьи Пушкина (в бытность его в Петербурге — до начала марта и с середины июля до середины августа 1830 г.), Дельвига и Вяземского. Первые 13 номеров газеты (когда в ней наиболее интенсивно участвовал Пушкин) в настоящее время переизданы (Литературная газета А.С. Пушкина и А.А. Дельвига. 1930 год. № 1—13. М., 1988); кроме того, существует роспись содержания газеты с комментариями (Блинова, 1966).
Наиболее резко отреагировала на появление нового издания «Северная пчела» Греча и Булгарина, усмотревших в нем своего прямого конкурента и литературного противника. В самом деле: значительная часть наиболее острых полемических выступлений газеты адресовалась Булгарину. История, этапы и смысл полемики Пушкина с Булгариным в 1830—1831 гг. привлекали к себе внимание исследователей уже с конца XIX в. (Сухомлинов, 1889. С. 267—300; Лемке, 1908. С. 232—358; Вл. Гиппиус, 1900; Каллаш, 1904; Столпянский, 1914/16; Фомин, 1911; Гиппиус, 1941, — наиболее полный и основательный анализ). Внешняя сторона ее изучена сейчас достаточно подробно. Основным предметом внимания был политический смысл полемики, которая приобрела особую резкость с появлением пасквильного «Анекдота» Булгарина (11 марта 1830 г.) о байроническом поэте, бросающем рифмами во все священное, чванящемся перед чернью вольнодумством и заискивающем перед сильными; вслед за этим Булгарин печатает резко отрицательный отклик на «Онегина». Ответом была статья Пушкина о Видоке — полицейском сыщике, на досуге занимающемся литературой, — прямой намек на связь Булгарина с III отделением, в функции которого входил политический сыск.
Между тем это лишь одна, хотя и весьма существенная сторона дела. Корни антагонизма лежали глубже. Одиозность репутации Булгарина мешала объективному исследованию и затрудняла воссоздание картины во всем ее многообразии; достаточно сказать, что мы до сих пор не имеем ни сколько-нибудь полной биографии Булгарина, ни детального анализа его литературной деятельности. Архив Булгарина, содержавший ценнейшие (в частности, эпистолярные) материалы, в настоящее время утрачен, — но и обширный печатный материал «Северной пчелы» обследован неполно и выборочно. Такая работа настоятельно необходима: лишь фронтальное, широко документированное исследование «феномена Булгарина» позволит ясно представить себе процессы, шедшие в русском обществе и литературе с начала 1820-х гг. С именем Булгарина неразрывно связано формирование литературы, принципиально ориентированной на вкусы и запросы «массового» читателя, «среднего слоя» — мелкого чиновника, провинциального помещика, городское мещанство, грамотное крестьянство. Ее особенностью было дидактическое бытописательство (изображение нравов), с четким разделением на персонажей положительных и отрицательных (очень часто наделенных и значащими именами), авантюрная интрига, нередко мелодраматизм. «Нравственно-сатирический роман» Булгарина, образцом которого был его «Иван Выжигин» (1829), построен на этих принципах, воскрешавших архаические модели сатирической журналистики полувековой давности. Лишенный психологических характеристик, выдержанный в пределах нейтральной стилевой нормы, он тем не менее имел необычайный успех в той читательской среде, на которую был рассчитан и которая была привычна именно к такого рода литературе. Это была «коммерческая словесность», прообраз последующей массовой культуры, органически враждебной элитарной культуре пушкинского круга. Вокруг «Ивана Выжигина» и нравственно-сатирического романа и завязалась первоначально полемика, приобретшая затем черты открытого социального антагонизма. Еще в 1826 г. в записке о цензуре, поданной им в III отделение, Булгарин давал своего рода социальный разрез общества: истинной опорой правительства и гарантией социальной стабильности он объявлял «средний класс»; «знатные и богатые» были в его изображении постоянным источником оппозиционных настроений, аморализма, религиозного вольнодумства и т.п. (Русская старина. 1900. № 9. С. 580). Апеллируя к «вкусу публики», читающей и «раскупающей» его сочинения, Булгарин имел в виду именно этот «средний класс»; «аристократия», к которой он относил и пушкинский круг, должна была естественно сойти с исторической арены.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
