2751-1 (634680), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Архистратиг ли Михаил,

Иль ей Георгий помогает.

И на вселенские весы

Бросая подвиг достославный,

Своей не видишь ты красы,

Своей не веришь правде явной...

Впрочем, такое поэтическое воплощение войны было тогда общим для подавляющего большинства поэтов: не только для символистов, но и для Гумилева, Клюева. Все они освящали войну прежде всего богом. Недаром модный религиозный философ того времени В. Эрн назвал всех этих литераторов — поэтов, публицистов, философов, экономистов (Мережковского, Розанова, Белого, Вяч. Иванова, Бердяева, самого себя) независимо от частных расхождений, единой семьей— «Domus nostri».

С приходом Октября Вяч. Иванов не сразу эмигрировал. Напротив, в годы саботажа интеллигенции он стал работать в Наркомпросе, был ректором и профессором Бакинского университета. Уехал за границу он позже: в 1924 году. Какова же была его позиция в первые послеоктябрьские годы?

Ответ, очевидно, надо искать в его творчестве, в опубликованных в это время стихах и сонетах, поэме «Младенчество», статье «Кручи», трагедии «Прометей», наконец, в его переписке с М. Гершензоном («Переписка из двух углов», 1922).

Статья «Кручи» представляет собой философстао-политический трактат об эпохе, настоящем и будущем человечества и искусства. Переживаемое время, утверждает Иванов, чрезвычайно трудное. Люди в смятении. Одни кричат, что кругом непролазные крутизны, всех ждет гибель. Другие же обещают в неизвестной дали некий «дол». Но все «одинаково не знают, что впереди». Вяч. Иванов и выясняет «истинное» положение дел.

Человечество переживает всемирно-исторический переворот, и начался этот переворот давно: война и революция лишь обнажили происходящее, вовлекши людей «в ураган сверхчеловеческих ритмов исторических демонов». Суть же переворота в том, что изживается одно мировоззрение — гуманистическое и нарождается новое — антигуманистическое. Кризис умирающего гуманизма и бой за «меняющее кожу» человечество — вот в чем смысл эпохи.

Гуманистическое мпровоззрение, объясняет Иванов, основано на «отвлеченном понятии о природном достоинстве человека». Оно «приписывает признакам человечности положительную ценность», а идеалом его является «гармоническое развитие человеческих свойств и особенностей».

Такое мировоззрение имеет давнее происхождение. Оно начинается с определенным образом истолкованного эллинства, связываемого с демократией, провозглашающего «мерой вещей — человека», а Прометея — «мучеником человеколюбия»; оно затем продолжается в александрийскую эпоху, Римом, эпохой Возрождения, революционными преданиями ХVIII века, наконец — в наши дни — Анатолем Франсом, марксизмом и «красными культуртрегерами».

Но это, утверждает Иванов, ложное мировоззрение: «градостроительство животного», мелинит, «взрывы которого так перевернули вокруг нас вверх дном все, чего доселе еще не разрушили». Основная же ошибка гуманизма в том, что он «отвращается от христианских посулов, потусторонних надежд» и всецело занят «земным хозяйствованием».

И вот наступило, наконец, время, когда человечество может сбросить «ярмо гуманизма и «Декларации прав человека и гражданина», — тлеющий труп». Новое мировоззрение выдвигает поэтому «на место устойчивого гуманистического самоутверждения человеческой особи» иной принцип: «принцип очищений, таинств, проблему духовного возрастания, мистерий». Утверждение достоинства человека, объявляет Иванов, не «в гармоническом развитии человеческих свойств и способностей», а «в достоинстве блудного сына царева», которому надлежит «возрасти до совершенства Отчего, до осуществления в нем Богочеловека, целостного преображения внутренней формы человека в день всеобщего воскресения». В это смысл нового мировоззрения. для его достижения человечеству необходимо еще, в частности, осмыслить смерть как некую «поучительную школу», ибо «последний итог последней человеческой свободы», ведущий ко «дню всеобщего воскресения», проходит через смерть. И это, пишет Иванов, понимал Ницше, возвестивший: «Умри и стань!»; «Человек — нечто в нас, что должно быть превзойдено и преодолено».

Так новое, противостоящее гуманизму мировоззрение связывается не только с христианской мистикой, но и с Ницше, а в древней своей генеалогии — с Платоном, культом Диониса, эллинской мистикой.

Соответственно сказанному развивается и новое искусство, «отмечающее внутренние процессы жизни, отвергающее злачные пажити в пределах гуманизма». Художник теперь, по Иванову, «приобретает транссубъективный фокус зрения: он разлагает целостный состав унаследованного мировоззрения, его дух вылетает из своего человеческого дома».

А такое искусство «необходимо определится как религиозное», христианство в нем «дивно оживает и сполна осмыслится». Ибо, наконец, «постигнется, что значат евангельские слова о вовлечении всех во Христа».

Вместе с тем, новое мировоззрение приводит, по Иванову, к очень важным политическим выводам. Последнее, правда, дается в несколько зашифрованной форме, как «проблема очищения преступника». Однако смысл «проблемы» ясен.

В свете нового мировоззрения люди, наконец, должны понять, что, «совершая злодеяние, убивая врага», они убивают «реального своего двойника». Ибо «Человек един, все мы единый Адам». А с этих позиций «проблема очищения от пролитой крови» может и должна быть решена так, как ее решал еще Достоевский, а до него Софокл. Именно: преступник должен всенародно покаяться в своем преступлении, повиниться в совершенных злодеяниях и, «покинув только что добытый престол, пойти смиренным странником на богомолье».

Иванов писал «Кручи» в то время, когда еще продолжалась гражданская война. Действительно, крови тогда было пролито и еще проливалось немало, а пролетариат, говоря словами Вяч. Иванова, «только что добыл престол». Иванов и советует ему всенародно покаяться, оставить «престол» и обратиться к «внутреннему очищению, мистически обобществленной совести, соборности». Это и будет осуществлением нового мировоззрения; и это, добавляет автор, уже, конечно, не гуманизм, — а ступень высшая, чем вся прекрасная «человечность».

С другой же стороны, с этих позиций оказывается возможным простить пролетариату его «преступление»: здесь возникает «взгляд на преступника, как на отщепенца, нуждающегося в воссоединении с целым». К мистическому воссоединению с целым и призывает «отступника» Иванов своими «Кручами».

В. И. Ленин указывал, что марксист должен «уметь разбираться в тех ходячих фразах и всевозможных софизмах, которыми прикрывает каждый класс и каждый слой свои эгоистические поползновения и свое настоящее «нутро». «Новая» философия истории и искусства Иванова — несомненно, яркий образец такой софистики, прикрывающей надежды и поползновения внутренней контрреволюции. По существу же здесь нет решительно ничего нового. Это та же теургия, но дополненная, в соответствии с политическим моментом, двумя положениями. Первое: борьба с марксистско-ленинской идеологией «красных культуртрегеров» дается в «новой» форме борьбы с «устаревшим» гуманизмом. И второе: надо изнутри, методом перевоспитания, образумить «преступников», обратив их к «правде» мистики. Те же идеи художественно воплощены в произведениях Иванова послеоктябрьских лет.

В поэме «Младенчество» речь идет о раннем детстве поэта. Но это такое освещение психологии ребенка, которым утверждаются «извечные», якобы, и непреодолимые мистические основы человеческого сознания, — своеобразная параллель к «Котику Летаеву» Белого.

Стихи и стансы уже непосредственно воплощают идеи «Круч»: это призыв к прекращению «братоубийственных расприй» во имя «единого человека», утверждение, что «свет иной чем разум» приходит в мир, с ним грядет спасительный «Жених» и т. д.:

Как мать Сыра-Земля томится,

Как стосковалась — по любви!

Как человечество стремится,

Ступая по пояс в крови.

K тому же солнцу, к той же цели!

Когда ж прочтут творцы Адама,

Что в них единый жив Адам?..

Пою: железным поколеньям

Изойдет на смену кроткий сев...

Пою, что тает сон Сновидца,

Встречает сердце Пришлеца;

Что блудный сын обрел Отца..

и т. д.

Крупнейшее произведение Иванова этого периода — трагедия «Прометей» — призвана разрешать те же задачи. По верованию древних, Прометей — титан, создавший из глины первого человека и ожививший его огнем, похищенным у бога (Зевса). Отсюда — традиционное понимание этого образа: Прометей — богоборец и благодетель человечества, великий человеколюбец, принесший людям свет просвещения, сознание собственной силы, собственного достоинства, чувство независимости от судьбы и богов. Но случайно в годы Великого Октября Прометеем, борющимся за освобождение человечества, представляли пролетариат.

Иванов иначе трактует этот образ. Традиционное понимание Прометея, как носителя высочайшего гуманизма, антибожественного, целиком идущего под знаменем «земного хозяйствования», — его, естественно, не устраивает.

И вот, посредством явно произвольного и софистического толкования древних мифов, Иванов представляет Прометея лгуном, тираном, обманщиком, сеятелем смуты и разорения, предателем. Прометей обманывает богов, которые даровали ему, по его просьбе, Пандору как жену, а он отвернулся от нее и заковал в цепи. Он обманывает людей, которым должен был принести огонь «божественный», а принес огонь «молний». Он вообще вредоносен, так как вместо того чтобы устроить жизнь на земле, говоря словами из трагедии, «без расприй, без насилия, без святотатства», оказывается, вовсе «не хотел согласья». Наконец, Кротоса и Бию, символизирующих в трагедии «Власть и Силу», которые должны «охранять покой», Прометей превращает в тюремщиков и насильников, стерегущих Пандору, носительницу свободы и счастья народа, посланницу Кронида, Фемиды и Диониса (а по Иванову, как мы знаем, это равнозначно «святой троице»).

Однако, при всем этом, Иванов не отрицает субъективной честности Прометея и его преданности людям. «Он положил свою душу за человечество, — объясняет автор, — но совершил этот подвиг не как Агнец божий, а как мятежный Титан, — в грехе и дерзновенной надежде». И отсюда все бедствия.

Трагедия кончается том, что Кротос и Бия, восстановленные Пандорой в своей роли «блюстителей законов, как их родила в веках необходимость»; утихомиривают «мятежников», питомцев Прометея, а его самого «уводят скованного». Так бесславно кончается безбожное дело Прометея.

Нетрудно разгадать философско-политический смысл трагедии. Образом своего Прометея Иванов хочет сказать, что никакая, даже самая субъективно-честная и жертвенная «мятежность Титана», но совершаемая без «бога, в грехе и дерзновенной надежде», не может принести людям счастье. Такой Титан неизбежно «самоистощится в ненависти и любви». Он обречен на банкротство. Таким образом развенчивается величайший образ гуманиста-богоборца, а с ним и гуманизм. Спасение же в том, чтобы смириться перед «божественным»: «положить свою душу, как агнец божий».

В 1919 году, в разгар гражданской войны, такая проповедь означала лишь одно: «красные культуртрегеры», эти безбожные Прометеи, должны, наконец, осознать гибельность своего греховного прометеанства; они должны религиозно перестроиться в покорности богу: «отщепенцы нуждаются в воссоединении с целым».

Жизнь, однако, не принимала призывов и заклинаний Вяч. Иванова. Советские люди продолжали идти своим, отнюдь не религиозным путем. И вот почему, в переписке с М. Гершензоном спев свою лебединую песнь в честь мистики, Иванов окончательно отвернулся от советских Прометеев и ушел в эмиграцию.

М. Горький дает портрет Иванова-эмигранта: «Преждевременно и жалко стар... Непререкаемо уверен, что он «столп и утверждение истины». Прекрасно изучил все изгибы реакционной мысли... Жозефа де Местр считает гением. Об успехах России — по эмигрантскому канону: «потемкинские деревни» и прочее в этом роде».

Так круг естественно замкнулся: предав Россию, символист-теург нашел свою «родину» под эгидой Римского папы.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.biografia.ru/

Характеристики

Список файлов сочинения