17361-1 (625109), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Подобное поведение матери не определяется в терминах “насилия”, оставаясь “невидимым”, а потому и не регулируемым, воспринималось как “естественное право” , как-то связанное с функцией порождения. Это-то “естественное право” и стремится, вероятно, присвоить власть, когда в кризисной ситуации маркирует себя знаками “материнства” (“Родина-Мать зовет!”).

Контроль насилия – лишь одна из управленческих функций, связанных со статусом матери и концептом “материнства” в русской культурной традиции.

Часть 2. Испуг.

В составе комплекса “материнства” (т.е. норм и представлений, практик и ритуалов, связанных со статусом “матери”) транслировался ряд психотехник, использовавшихся в традиционных моделях управления. Среди них – техника освоения и использования страха.

Процесс овладения ею традиция связывает с беременностью (прежде всего – первой), которая имела смысл женского “посвящения” (подготовки к обретению материнского статуса и вхождению в женское сообщество). В это время женщина получает множество советов от соседок и родственниц, знакомых и незнакомых женщин, уже имеющих опыт материнства: ощутимое нормативное давление (каждый совет – по сути, норма, как правило, выраженная в форме запрета). Среди этих норм едва ли не центральное место занимали табу на испуг, причем не только эмоциональное состояние, но и сопутствующие ему жесты, образы, ситуации.

Табу на испуг

Пример такого рода совета: “Когда беременная, уже живая половина, - говорит бабушка из п.Котлы Лен. области, - когда напугаешься, только за живот не хватайся: это будет черное пятно у ребенка.”(1990 г.).

Такого рода табу прочно укоренены в культуре и действенны по сей день. Характерны наблюдения (Т.А.Круглякова) в дородовом отделении б-цы им.Снегирева (СПб, 1997 г.), где лежало 11 человек: “У нас в палате была женщина, которая лежала дольше всех; мы ее называли в шутку “пахан”. У нее была самая удобная кровать, в общем все, что полагается старожилу. И она задавала тон в палате, причем делала это довольно грамотно. Мы не говорили о своих болячках, я даже не знала, кто из-за чего лежит. Положили новенькую, она только рот открыла, какой-то ужас рассказать, эта Ира ей говорит: “Так, Люба, у нас про это не говорят.”В общем, остановка была очень доброжелательная..” После родов женщины заходят в дородовую палату поделиться впечатлениями. При этом стараются не запугивать оставшихся женщин, которым скоро предстоит пройти то же самое, обычно подшучивают. Причем обитательницы дородовой палаты хвалят тех, кто шутит и ругают тех, кто запугивает (потому что, наслушавшись ужасов, некоторые беременные плачут). Ужасы в этой среде жестко табуируются общественным мнением.

Заметим, что описывается (и табуируется) не только сам испуг, но и его отдельные проявления, например, жест испуга (испугавшись чего-либо, нельзя хвататься руками за лицо и живот – у ребенка будут родимые пятна) и вообще резкие движения.

Табуируются также ситуации, которые могут стать причиной испуга. Такого рода ситуации (и фигурирующие в них объекты) традиция фиксирует как образы страха. Среди таких образов наиболее часто фигурируют:

животные (собака, корова, волк, реже другие домашние и дикие животные).

На Русском Севере беременная боялась раскосить - разрезать косою в траве мелкое животное (мышь, лягушку, кролика): мол, схватишься руками за лицо - у ребенка будут красные пятна на лице, за живот - на животике . Г.Попов приводит поверье о том, что если мать напугается волка, то ребенок ее родится с волчьей шерстью на лице и некоторых участках тела В Заонежье рассказывали, что у матери, во время беременности напуганной собакой, ребенок родился с лицом, похожим на собачью морду. На Пинеге мы записывали рассказ о рождении у женщины, испугавшейся корову, немого ребенка, который к тому же постоянно боялся коров (что считают бесспорным указанием причины несчастья). Поэтому во время беременности старались не трогать, не перешагивать животных - собак, кошек, коров, свиней, куриц и проч. (такие запреты отмечены повсеместно). До сих пор часто, ожидая ребенка, удаляют из дому домашних животных. Мотивируют опасностью аллергии, грязи, тем, что кот “может поцарапать” ребенка, а попугайчик – клюнуть (“напугает ребенка!”), - что следует считать, скорее всего, рационализацией традиционных запретов. Мне не раз настоятельно советовали “отдать кому-нибудь” жившего у меня рыжего кота.

Табуируется смерть и все, что с ней связано (покойники, похороны, кладбище).

Беременной нельзя ходить на кладбище - “чтоб испуга не было, а то ребенок беспокойный будет”; нельзя смотреть на покойника, присутствовать при его обмывании, выносе тела из дома, провожать на кладбище и тем более сыпать землю в могилу;

пожар : “Например, пожар, ты вот взялась за лицо - будет красное пятно у ребенка. Да вообще, не только пожар; нельзя: “Ой, ой! - и другой раз за лицо проводит тебя...” (Псковская обл., Пустошкинский р-н, д.Морозово, 1995 г.). – Опасность пожара объясняют возможностью испуга беременной и уродств у ее ребенка.

уродства, в первую очередь слепота и припадки (которые в народном сознании воспринимались как печать потустороннего мира, знак неполной принадлежности к миру людей): “Нельзя смотреть беременной женщине вот этих припадочных, чтоб они на глаза попадались: испугаешься, может у тебя быть припадок.”(Псковская обл., Пустошкинский р-н, д.Речки. 1995 г.). Другие мотивируют опасностью для будущего ребенка (уродство перейдет к нему).

ссоры: “В присутствии беременной, - пишет С.М.Толстая, - запрещаются ссоры, крики и даже громкие разговоры, способные испугать ее и повредить ребенку”.

Таким образом, животные, смерть (и ее атрибуты), уродства, пожар и ряд других объектов и ситуаций - фиксируются традицией как образы (символы) страха, и в дальнейшем они постоянно будут действовать именно в этом качестве - служить сигналами, активируя страх. Иными словами - будут использоваться как средства культурной регуляции (стимуляции) страха.

Все время беременности (особенно когда она уже заметна) женщина находится под пристальным вниманием окружающих. Их заботу о своем состоянии (прежде всего – душевном), их советы и предостережения она ощущает ежедневно. Следует учесть еще, что все эти табу не просто ей сообщаются, а получают мощное подкрепление: они считаются условием благополучия ее будущего ребенка, удачного разрешения в родах – т.е. связываются с тем, что составляют психологическую доминанту для женщины во время беременности. В результате нормы не только усваиваются, но и глубоко интериоризируются. Женщина не только вынашивает ребенка, но и заново выстраивает свою собственную личность, причем происходящая перестройка затрагивает глубинные психоэмоциональные пласты.

Завершалась эта цепочка приобщения (к традициям материнства) после родов, когда родильнице полагалось “три бани”. Ее там парила повитуха, правя золотник (т.е. вправляя матку), а кроме того – обучая ее заговорам и магическим приемам лечения детей. Самыми употребительными, фиксируемыми повсеместно были заговоры от испуга (исполоха, ляку, родимца) и уроков (сглаза, призора, прикосов и т.д., - которые также считались следствем испуга). В Заонежье это, например, выглядело так: повитуха произносила заговор, роженица тржды повторяла его, стоя на коленях. Иногда процедура совершалась на месте родов (роды – чрезвычайно значимая для женщины ситуация – в данном случае служили эмоциональным подкреплением заложенной в заговорах программы: здесь – блокирования страха).

Итак, за время беременности женщина должна освоить и продемонстрировать определенные навыки эмоционального самоконтроля. Спокойствие – важная составляющая традиционного образа матери, а несдержанность, утрата контроля над собою могла быть поставлена ей в вину: в случае уродства ее ребенка, слабоумия, ранней смерти могли припомнить, что “вот, испугалась, когда его носила – он такой и родился...”, т.е. она становилась ответственна за свое эмоциональное состояние.

* * *

В дальнейшем символика материнства использовалась в ритуальной практике как средство от испуга. При лечении детей первым средством служило тело матери: соприкосновение с ним, его изображение или выделения (слюна, пот, моча). На Пинеге от испуга сбрызгивают ребенка водою изо рта матери

; с той же целью мать в бане “обкачивает робёноцька с себя: поставя к себе на колени - да с лица и окотят”. На Северной Двине мать при этом держит ребенка “ меж ногах, тут, под родами-то” 7 Подобные меры принимали и профилактически: сразу же после родов мать обмывала младенца с себя: “От чего зародился, от того и лечился: Родимой родимец, бойся, устрашайся родимой мати, мати родами родила, родами излечила”. На Вятке мать смачивала лоб заболевшего своею слюной, в Полесье - обтирала лицо, темя и ручки ребенка своей нижней рубашкой, смоченной в моче: “Яка маци радзила, та и адлячила”. В Череповецком у. Новгородской губ. мать садилась, задрав рубашку, голым телом на лицо заболевшего, приговаривая: “Коя мать родила, тоя и болести изсушила”. В Полесье так же лечили черную болезнь (припадки, происходящие, по местным верованиям, от испуга). На Пинеге от испуга окачивали ребенка с материной рубашки. Вообще, по широко бытующим представлениям, от испуга “всех лучше мати ладят, а по бабкам ходят - да еще не по крови придется - не по крови бабка робёнку”.

При лечении “испуга” широко использовалась пронимальная магия (вещи с отверстием и сама операция пронимания - протаскивания в отверстие, пролития воды и т.п. - устойчиво воспринималась как знак “родов”/ “материнства”. Испуг у детей и взрослых снимали чаще всего водою, пролитой сквозь дверную скобу: ею сбрызгивали заболевшего, обмывали ему лоб, темя, руки, либо поили. Детей, заболевших от испуга бессонницей, протаскивали под куриным насестом или упавшим дубом. Вятский способ: связывают круг из мочала и в этот круг продевают голову заболевшего: “Снимаю рев, испуг, переполох, двенадцать родимцев” . Протаскивали детей в дупла или развилки ветвей священных деревьев, обмывали их водою святых источников. Все эти манипуляции подразумевают обращение к защитной силе материнства. Во всяком случае, сопутствующие заговоры обращаются именно к ней и ее персонификациям (Мать Сыра Земля, Богоматерь или родная мать): “Как Мать Сыра Земля не боится не стуку, не бряку; так бы и раб Божий или раба Божия (имя и отчество) не боялась ни испугу, ни переполоху”. “Пресвятая Божья Матерь Богородица шелковой кистью опахивает и

обмахивает весь белый свет и сырую землю. Измолюсь я раба Божия Таня:

Пресвятая Божья Матерь Богородица. Не опахивай, не обмахивай весь белый

свет и мать сырую землю шелковой кистью” - “Здесь как же? - запнулась

женщина. - Надо ведь помянуть-то и матерь, и робёнка...” и продолжила:

“А опахивай и обмахивай раба (рабу) Божию (робенка имя), от материньского

порожденья (матери имя), ее благословленья, опахивай все исполохи, уполохи,

порчи, уроки, всякие прикосы, всяки вислокосы”. Еще одно пронимальное средство – колечко от веника – подвешивали к зыбке младенца – как оберег от испуга, родимца, полуночницы. Есть сведения, что колечко брали от веника, которым парили в бане его мать после родов (и на котором остались следы ее родовой крови). Символика материнства и родов последовательно используется как средство блокирования испуга.

Итак, в рамках программ материнства транслируются и с метафорикой материнства связываются некоторые техники эмоционального самоконтроля, в частности, овладения страхом. Нас они заинтересовали потому, что используются в традиционных моделях власти.

Знахарское управление: техники страха.

Такие модели управления ассоциировались с колдовством (связью с бесами), поскольку сам страх в народной традиции – атрибут и важнейший призак присутствия нечистой силы. Фактически, сами бесы оказываются персонификацией страха.

Персонификации.

В народных представлениях бесы фактически и есть страх. Костромской краевед и бытописатель М.М.Зимин передает разговоры крестьян о нечистой силе: “А все-таки нечиста сила и щас есь, ежели бы не было иё, то чево бы тода пугатся, хоша бы в лесу, али в доме, овине, кода один бываш; а то на-ко тибе! Не тут-то было; как ни храбер человек, а все чево-то опасается, а уж разны случаи явно доказывают нечисту силу”. Основной род деятельности лешего в быличках – пугает. Неясный страх служит в глазах крестьян свидетельством и доказательством близкого присутствия нежити. О домовом тоже говорят: “Он явится, когда боишься ночевать одна”. По свидетельству коррепондентов Тенишевского бюро из Владимирской губ., “черти видятся как “что-то такое страшное, - и больше ничего””. Поэтому управление посредством страха, владение техникой его использование осознавалось (обозначалось) как “владение бесами”, т.е. колдовство. Эта модель управления часто применялась, в частности, в знахарской практике, а также в профессиональной деятельности пастухов, мельников, кузнецов и прочих деревенских специалистов, а также бродячих ремесленников.

Характеристики

Список файлов курсовой работы