73784 (612266), страница 3
Текст из файла (страница 3)
В этих местах поэт встречает французов, которые отнюдь не вызывают у него добрых чувств. Портрет настоящего француза под пером Кюхельбекера таков: большой говорун, зевака («слово badaud15 именно выдумано для французов») и к тому же очень нечистоплотный человек. Нечистоплотность французов в особенности поражает Кюхельбекера. Он пишет: «в хате последнего русского крестьянина чище, нежели в большей части постоялых домов по нашей дороге». Интересно, что Фонвизин в «Письмах из Франции» обращает внимание на ту же особенность: «При въезде в город ошибла нас мерзкая вонь, так что мы не могли уже никак усомниться, что приехали во Францию. Словом, о чистоте здесь не имеют понятия, - все изволят лить из окон на улицу, и кто не хочет задохнуться, тот, конечно, окон не отворяет» 16.
Французские нищие вызвали у Кюхельбекера искреннее удивление. Они не просто просили милостыню, как это делают в России, а предпочитали зарабатывать деньги трудом – правда, самым бесполезным. К примеру, путешественникам встретился молодой человек, который заставлял барабанить зайца: «в честь пехоты и кавалерии, молодых девушек и старых женщин».
Интересен вывод, который Кюхельбекер делает, впервые посмотрев на великолепные французские пейзажи и грязных болтливых французов: «Франция по своим прекрасным картинистым видам и по бедности, беспорядку и нечистоте была похожа на мастерскую художника, где собраны предметы самые отвратительные и самые прелестные».
Письмо XXXII полностью посвящено описанию Лиона, который Кюхельбекер называет величайшим городом во всей Франции после Парижа. Стоит он на реках Роне и Соне («Воды Соны быстрые и мутные, цвету желтоватого. Рона тиха и наполнена островами; ее цвет зеленовато-синий»). На лионских улицах встречаются странные несоответствия. Так, Кюхельбекеру на глаза попалась грязная харчевня, которая почему-то носила название «A la Providence» 17. А в одном из переулков поэт видел настоящую французскую упряжку: в одну телегу были заложены осел, мул, корова и лошадь.
Галерею портретов с натуры открывает уличный фигляр. Кюхельбекер с удивлением замечает, что в Германии они не встретили ни одного фигляра, а во Франции им сразу же попался на пути «чудодей, который с величайшим бесстыдством выхвалял свои удивительные порошки, вылечивающие всевозможные болезни; народ его слушал с удивлением; он кривлялся в коляске своей не хуже иного профессора на кафедре и представлялся глухим, когда кто из проходящих… называл его обманщиком».
Культурной жизнью Лиона Кюхельбекер в целом остался доволен. Заглянув походя в два лионских театра, он долгое время наслаждался лионским «музеумом». Произведения искусства Кюхельбекер описывает наиболее обстоятельно, не забывая высказывать свое мнение о том или ином художнике:
«Филипп де Шампань… может служить нам примером всех достоинств и недостатков большей части исторических живописцев Французской школы. Его рисовка верна, расцвечение свежо; правила анатомии везде соблюдены, складь одежды тщательна и вместе свободна… выражение его лиц разительно. Но по большей части ложно и принужденно, и потому его лучшие произведения получают что-то похожее на кривляние. Филипп де Шампань заимствовал все искусство у лучших италианских художников; но он не был Промефеем: он не мог похитить их вдохновения», - в этом описании, по сути, содержится главный критерий, по которому Кюхельбекер оценивал творения живописцев. Содержание представляется поэту гораздо важнее формы. Неважно, насколько точно соблюдены пропорции фигур – главное, чтобы лица светились искренними чувствами, и картина дышала вдохновением художника. В качестве примера привожу описание картины Рубенса: «Одна из его лучших мною виденных картин – «Поклонение волхвов»: она служит украшением Лионской галереи. Рубенс не есть живописец Грации; но мальчик, который здесь между двумя волхвами, так мил, так прелестен, его голубые глаза так живы и в то же время исполнены такой доброты, что, кажется, сама Грация водила хотя раз рукою живописца силы. Но самая трудная задача картины разрешена в изображении царя эфиопского: в этой голове Рубенс показал себя истинно великим художником. Он безобразным чертам и смуглому цвету эфиопского лица придал столько благочестия и душевной теплоты, что забываешь его наружную отвратительность и с удовольствием останавливаешься на выражении».
В Лионском музее Кюхельбекер открыл для себя гений Франциска Альбани, с содроганием встретился с творением «ужасного Эспаньелетто»; простил Перуджино неверную рисовку – за теплоту и благочестие на лицах святых Иакова и Георгия - и чуть не вознесся на небеса вместе с пресвятой Девой кисти Гвидо Рени. На этом закончилось знакомство с Лионом, и путешественники отправились в городок Э (Aix) (30 декабря 1820 г. (11 января 1821 г.)).
Две черты отличали город Э от других французских городов. Во-первых, здесь было множество «остатков древности», представлявших интерес для человека, неравнодушного к истории. Любознательный Кюхельбекер интересовался всем и подходил к старым строениям, едва только замечал на стене какую-нибудь надпись. Одна из них сильно насмешила поэта и его товарищей. На камне перед церковью было вырезано: «Il est expressement defendu de faire ceans aucune ordure» 18.
Во-вторых, Э поразил путешественников странной для французского городка чистотой. У Кюхельбекера даже возникло впечатление, что Э – на самом деле часть Берлина, перенесенная во Францию волшебником.
Но по-немецки чистый Э был забыт, когда на пути в Марсель Кюхельбекер увидел поистине дивную картину: «слева цепь приморских Альпов, возвышающихся за облака четырьмя уступам; справа прелестное полуденное море… Заходящее солнце освещало одну половину его: она превратилась в один огромный алмаз; другая приковывала взоры неизмеримостию, прелестною лазурью и божественным спокойствием…». Это было Средиземное море. Здесь можно утверждать, что полуденную Францию стоит посетить уже из-за одной ее неповторимой природы. Нахлынувшие чувства заставили поэта вспомнить стихи Шиллера:
Und das Meer lag still und eben
Einem reinen Spiegel gleich;
Keines Zephyrs leises Weben
Regte das krystallne Reich.19
Синева Средиземного моря неожиданно напомнила Кюхельбекеру Санкт-Петербург и зеленоватые воды моря Балтийского. В те же минуты в душе поэта родилось стихотворение «Снова я вижу тебя, прекрасное, светлое море…». В этих неровных, восторженных строках Кюхельбекер обращается к морю, как к живому существу. Он смотрит на его «лазурные воды» и с грустью вспоминает «шум изумрудных пучин родимого русского моря». Мыслями он уносится «в пышные стены Петра» и просит великодушные «лазурные волны» быть «послами любви» и отнести на север к «милым далеким» его мысли, мечты и надежды.
31 декабря 1820 года по новому стилю Кюхельбекер прибыл в Марсель. В письмах, посвященных Марселю, часто встречается описание разнородной толпы. Это – своего рода символ жизни, неусыпной деятельности, которая кипит в этом городе до захода солнца. Такие динамичные картины вполне соответствовали деятельной натуре Кюхельбекера. «Я живу окнами на гавань…», - пишет он 9 (21) января 1821 года, - «Матросы и торговцы всех народов: турки, италианцы, греки, испанцы, англичане, жиды – толпятся, кричат, продают и покупают; здесь маленький савояр чистит сапоги марсельскому щеголю; там поет бородатый пилигрим под скрип гудка; тут запачканный мальчик служит громогласным каталогом своей продажной библиотеки, сваленной в короб...; далее пляшут бедные сироты…; мимо их мчится на гордом коне милорд или скачет в красивом ландау русский барин. Богатства всех стран земли здесь собраны: здесь слышишь языки всей Европы и видишь всевозможные лица, состояния, одежды, обычаи».
В этом живом и довольно позитивном описании виден, как в зеркале, характер французов: болтливые и легкомысленные, они пребывают в состоянии вечного движения и стараются поймать каждое счастливое мгновение жизни. Но по-настоящему счастливым французский народ назвать нельзя: слишком велик контраст между запачканным мальчиком с книгами и милордом на гордом коне. Французский народ, как и русский, страдает от нищеты, социального неравенства и недостатка просвещения.
Недостаток просвещения сказывается и на спектаклях марсельского театра, которые часто превращаются в кулачные бои. Происходит это из-за крутых нравов каталонских носильщиков, которые зачастую во время спектаклей «берут приступом сцену и критикуют палочными ударами актеров, не угодивших на вкус их». В таких случаях марсельская знать сидит в ложах и любуется зрелищем, прервать которое невозможно, а вмешаться означает подать повод к убийствам.
14 (26) февраля 1821 года Кюхельбекеру пришлось попрощаться с Марселем. В последний день своего пребывания он отправился в Главный собор, где служили панихиду по убитому герцогу Беррийскому20. Волею случая, на въезде в Тулон поэт увидел каторжников в красных рубахах, скованных по два – их выводили на работу. Вид этих несчастных людей произвел на поэта огромное впечатление. Немного позже, 10 апреля, когда Кюхельбекер уже был в Париже, были отправлены этапом каторжники. Они направлялись в Тулон из тюрьмы «Бисетр». Но гораздо важнее то, что среди этих каторжников был Гравье – главный организатор покушения на герцогиню Беррийскую.
Природа в Тулоне была гораздо беднее, чем в других городках, но зато Кюхельбекеру представился случай сказать что-то хорошее о французах. Во время прогулки он зашел на чужую дачу и там узнал, что такое на самом деле французское гостеприимство. «Добрая, довольно еще молодая женщина встретила меня у ворот, ввела в комнату своего мужа; меня обласкали, угостили прекрасным, легким вином и накормили вкусным завтраком», - с удовольствием вспоминает поэт. Таким образом, в последние дни своего пребывания во Франции он узнал, что французы вовсе не так надменны, как иногда кажутся людям несведущим. И если они даже иногда проявляют какое-то тщеславие, то за такое гостеприимство им можно очень многое простить.
Точная дата приезда Кюхельбекера в Париж – 15(27) марта 1821 года. Здесь у него началась по-настоящему активная жизнь. Если прошлые свои путешествия поэт описывал очень подробно и обстоятельно, то в Париже у него почти не оставалось времени для записей. Поэт ограничился короткими заметками: «4 апреля – Тальма, Лувр, Люксанбур, Тюльири, Французская опера, Варьете, Шевалье Ланглез, Вери, Дюппинк, Жюльен, гетеры, кофейные дома, письма из С. Петерб., встречи со старыми друзьями, новые, минутные знакомства, заседание во Французском институте, похвальная речь кавалеру Бенксу, - нищие, грязь, происшествия всякого рода, Пале Роял, целомудрие вашего друга.,… - воздушные башни, которые он строит в столице… Кафедра в Афинее, с которой он в воображении уже знакомит французов с вашими стихами и вашей прозою21: вот о чем я хотел бы поговорить с вами, но до сих пор еще не в состоянии.
Продолжаю свои лаконические отметки: 19 апреля – Жюльен, Жуи, Бенжамен, Камера депутатов, действие на меня статуй – Аполлон убийца ящериц, два Бахуса, два Фавна, встреча у Лангле и Жюльена: тонкое замечание первого. – Туманский. – Гейберг. – Франкони. Моя интрига – мамзель Марс. – смерть Жозефины и Корсакова. – Смерть Мануэла. – Баггезен. – Лекции. – Слабрендорф – Потье и Перле. – Итальянская опера – Ноцци ди Фигаро – Пелегрини – Фодор» 22.
Кюхельбекер просто не мог жить без новых впечатлений, поэтому его парижский досуг отличался сильной концентрацией. За восемь дней поэт успел побывать во Французской опере, Лувре, Варьете; осмотреть Люксанбур и Тюльири. В то же время он знакомится с театральной жизнью Парижа: ездил к мадемуазель Марс – лучшей истолковательнице Мольера, видел комика Потье и знаменитого наездника Франкони. Обедать Кюхельбекер идет к известному парижскому ресторатору Вери, потом завязывает в кофейных домах минутные знакомства и очень жалеет о собственном целомудрии.
В тот период во Франции сильно осложнилась политическая ситуация. После убийства герцога Беррийского власть в государстве перешла в руки монархического правительства Ришелье. Либералы оказались в преследуемой оппозиции. Ультрароялисты, во главе которых был наследник престола граф д’Артуа, противостояли монархистам. В декабре 1821 года правительство Ришелье пало, и власть перешла в руки Виллеля – одного из ярых ультрароялистов.
В это время либералы группировались вокруг «Атенея». Это учреждение было построено по замыслу Пилатра де Розье, под покровительством старшего брата короля (Людовик XVIII). «Атеней был предназначен для того, чтобы заслуженные профессора читали здесь лекции в течение большей части года. Слушать лекции могли все желающие, но для этого надо было купить абонемент, который стоил 120 франков в год, поэтому доступен был только людям более или менее обеспеченным.
Бурный период начала 20-х годов существенно изменил обстановку в «Атенее». Профессора в основном читали политические лекции, которые пользовались большой популярностью. Особенно стремились люди на лекции Жуи (подробнее о нем см. ниже) о политической морали, в которых он беспощадно критиковал «тех, которые привели столько народов к несчастью и государей к слабости» 23.
В Париже Кюхельбекер познакомился со многими членами «Атенея», среди которых были передовые французские журналисты и общественные деятели. Руководителем общества был Бенжамен Констан – идеолог либерализма и либеральный политик, известный не только во Франции, но и в других странах, в том числе и в России. Перу Констана принадлежат многочисленные публицистические очерки, которыми зачитывались русские декабристы, а также роман «Адольф» (1815). Известно, что Пушкин проявил к этому произведению большой интерес и посвятил «Адольфу» 22-ю строфу VII главы «Евгения Онегина». Кюхельбекеру не представился случай написать на него критическую статью. Но, сидя в одиночном заключении в Свеаборгской крепости, 4 апреля 1834 года поэт перечитал роман Констана и 5 апреля сделал такую запись: «…в этой повести богатый запас мыслей – много познания сердца человеческого, много тонкого, сильного, даже глубокого…» 24. Основная идея романа – вера в будущее русского освободительного движения, будущее русского народа; вера в то, что угнетатели народа дождутся своего возмездия, как дождался его Адольф от соблазненной им Элеоноры.
Либеральная позиция Констана была близка Виктору-Жозефу-Этьену Жуи (известный прозаик, влиятельный литературный журналист, сотрудник ведущих газет и журналов («Constitutionnel», «Minerve» и пр.)). Кроме того, Жуи писал оперные либретто для таких композиторов, как Спонтини, Мегюль, Керубини, Россини; а также был автором громких пьес, почти всегда, при античном историческом сюжете, наполненных злободневными политическими намеками. К примеру, в трагедии «Велизарий» тонкими намеками прославлялся падший Наполеон, и так же ясны были нападки на ультрароялистов. Цензура пропустила пьесу только частично.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
