73206 (612123), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Названные выше смыслы, относящиеся к предметной сфере (при ее широком понимании), как подчиненные, центростремительными связями связаны с ядром русской языковой модели мира - гиперсмыслом «человек», функционирование которого в художественных текстах представлено, в частности, зоной «характер» и проявлениями его, такими, как поиск цели, смысла существования.
В. Шукшина по-особому остро волновала тема воли, русского бунта; и личность Степана Разина для него – средоточие национального характера: Разин – правдоискатель, несущий людям волю и понимающий ее как свободу от угнетения и как внутриличностную свободу. В понимании В. Шукшина, воля – это не только освобождение от социального гнета, но главным образом раскрепощение души, конечным итогом которого может стать обретение внутренней духовной свободы. Воля ощущается конкретно-чувственно («болезненное щекочущее раздражение»), проявляется как непреодолимое стремление, желание сделать что-то «ненормальное» (по Шукшину, «вывихнуться»), а порой как языческое экстатическое своеволие. Не случайно праздник в художественном мире Шукшина – категория особо значимая, он предполагает момент единения, когда раскрывается потаенная жизнь души человека. Широкие пространства: степь, Дон, Волга, а также праздник и связанные с ним гульба, веселье, разгул, песни, – это тот коннотативный фон, на котором ощущается воля как состояние сознания личности.
Сценарий русского бунта, воплощенного в романе В. Шукшина «Я пришел дать вам волю», а также в привлеченной как сопоставительно-сравнительный материал «Истории Пугачева» А. Пушкина (для сопоставления использовались также исторические и философские источники), включает в себя несколько позиций.
Структура ролей сценария бунта предполагает наличие двух противоборствующих сил: с одной стороны, бунтующие; с другой – «владыки», «каратели». Изучение текстовых парадигм, включающих маркеры – номинации указанных выше сил – в социолингвистическом аспекте позволило выявить соответствующие ряды социальных ролей и статусов (роль как динамический аспект статуса). Так, предводитель бунта выполняет социальную роль заступника («надежи»), при этом имея статус «батьки» («отца»), «вожака» и даже «бога». Этот ряд ролевых и статусных маркеров дан с точки зрения народа и автора, во многом разделяющего взгляд бунтовщиков. Ряд характеризаторов с точки зрения владык указывает на «богоотступничество», «измену» и «злодейство» вожака бунта, С. Разина.
Вожак действует в соответствии с социальными ожиданиями (экспектациями). Его появление закономерно в ситуации бунта, и фактор ожидания народом силы, личности, которая поведет за собой массы первозначим. Вождь – идеологическое производное народа, в то же время он должен обладать заданными свойствами характера и мышления: умением управлять войском, предприимчивостью, стремительностью, быстротой, молодечеством, дерзостью, решительностью, силой, безудержностью и др., а также соответствующим речевым поведением – кратким, энергичным, воздействующим словом. Вообще же, заметим, это свойства русского национального характера.
Образ Степана Разина имеет, безусловно, идиостилевое, собственно шукшинское воплощение. Степан Разин – тот, кем овладела идея воли (одержимость), став его alter ego. Воля всегда в сердце бунтаря, для него это категория постоянного состояния и жизненной необходимости. Только в том случае, если воля становится центром жизненных интересов вождя, а потом и народных масс, возникает бунт. Вообще же воля – категория психо-эмоционального переживания, и субъект воли – не каждый русский.
В понимании В. Шукшина, русская воля граничит с языческой «безумной» стихией и проявляется подчас в своеволии, становясь нередко чьим-либо произволом, она беспредельна и безгранична. Утопичность такого представления предопределяет драму русского бунта. Желание бунтовщиков обрести волю, понимаемую как отрицание власти, иллюзорно, – именно такая ситуация, по В. Шукшину, соответствует национальному духу русского, его природе. Поэтому глобальный по целям русский бунт обречен стать кровавым пиром, закончиться казнями и возвращением к старому положению дел.
Те, кто идет за вожаком – группа бунтующих, она состоит из крестьян и казаков. Между единицами-номинациями соответствующих текстовых парадигм обнаруживается семантическая оппозиция, указывающая на антонимичные ролевые статусы крестьян и казаков: «рабы», «клейменные», «бесправные» – «свободные», «независимые» (соответственно). Итак, ролевой статус одной части бунтовщиков – те, кому требуется защита, избавление от социального рабства; ролевая же функция другой части бунтовщиков, казаков, – это защита казацких вольностей, освобождение от социального рабства, движущая сила бунта. Поэтому бунт, начинающийся как узкоказацкое движение, перерастает в общенародный.
Противоборствующая всем бунтовщикам сила – государство. Она представлена в лице бояр, царя, попов, воевод, карательных властей. Текстовая парадигма ролевых номинаций с заглавным именем «владыки» («угнетающие») включает маркеры только инвективного характера, указывающие на обман («змеи», «лизоблюды»), жадность («свинья ненасытная»), чванство и жестокость по отношению к людям («собаки, кровопивцы»). Социальный статус угнетающих – люди у власти, владыки, и их ролевые функции подменяются функциями, позволяющими им преследовать собственные выгоды.
Таким образом, система номинаций позволяет выявить скрыто прогнозируемые сюжетные повороты, сущность конфликта и его причины. Так, исход бунта во многом предрешен сущностью той силы (государство, владыки), против которой выступает Разин и народные массы: эта сила непобедима.
Предпочтительнее наблюдение за их реализацией по малой прозе В.Шукшина (сборник «Характеры», 1973 г.), где через составляющие душа, дух, тоска, больно, жизнь, свобода, воля и др. [Шмелев 2002] обнаруживается содержание имплицитной семемы «характер». Композиционным центром этих текстов, своеобразных по жанровой принадлежности, выступают насыщенные драматизмом контексты-сцены, где зачастую речевое поведение персонажа служит индикатором его характера. В рассказах писателя ("Чудик", "Микроскоп", "Верую", "Сапожки", "Алеша Бесконвойный", "Упорный") определенными ситуациями "намечен пунктир судьбы", обозначены "некие константы, в которых все время берутся психологические пробы" [7,223].
Одна из таких судеб - мечтателя (Чудика), состояние души которого характеризуется через понимание его поведения окружающими (носителями обыденного сознания), самим собой (в рефлексии персонажа), рассказчиком, за которым стоит автор. Столкновение оценок, предпосылаемых сценам-эпизодам или заключающих их, обусловлено имплицитной стратегией повествователя (рассказчика), эффект которой усиливается за счет интенсификации приемов выразительности. В словесном плане это обеспечивается различием способов номинации, реализации которых - от однословной номинации-оценки (каузированной поведением персонажа) в начальном высказывании текста («Жена называла его - Чудик. Иногда ласково»)[28,157], к фразовой, косвенной, исходящей от самого персонажа («Почему же я такой есть - то? - вслух горько рассуждал Чудик. - Что теперь делать?...»), наконец итоговой, текстовой в абзаце-концовке («Звали его - Василий Егорыч Князев. Было ему тридцать девять лет от роду. Он работал киномехаником в селе. Обожал сыщиков и собак. В детстве мечтал быть шпионом) - своей динамикой служат приращению смысла текста.
В освещении динамики состояний персонажа в качестве ключевого слова задействована лексема больно: "Чудик поспешил сойти с крыльца... А дальше не знал, что делать. Опять ему стало больно".
В композиционной рамке текста, создаваемой с участием еще одного приема - повтора («Жена называла его – Чудик» и «Звали его - Василий Егорыч Князев»), смысловой перевес приходится, безусловно, на концовку, которая, являясь развернутой ремой по отношению к теме (номинации заглавия текста), актуализует позицию рассказчика (и самого автора) и способствует пониманию читателем смысла текста (т.е. приятию читателем данного характера).
В. М. Шукшина постоянно мучил вопрос: «Что с нами происходит?» В поисках ответа на него писатель создал образ вечно ищущего, страждущего человека, у которого «неспокойная совесть, ум, полное отсутствие голоса, когда требуется — для созвучия — «подпеть» могучему басу сильного мира сего, горький разлад с самим собой из-за проклятого вопроса «что есть правда?», гордость...» (В. М. Шукшин. Нравственность есть Правда). Такие «чудики» — духовно одинокие люди, «чужие» среди «своих». Достаточно вспомнить Веню Зяблицкого («Мой зять украл машину дров!»), Спиридона Расторгуева («Сураз»), Васеку («Стенька Разин»), Филиппа Тюрина («Осенью») и многих других героев писателя. Один- труженик-горемыка - не может найти тепла и понимания в семье, другому - непутевому - нет места в жизни,третий - талантливый - сгорает от любви к людям, четвертый - активист-горлопан - по собственной глупости обрекает людей на страдания и ненависть.
Тема одиночества раскрывается в рассказах Шукшина неоднозначно. Кто-то видит в нем спасение, для кого-то это мука, а для некоторых -смерть. В раскрытии темы оторванности человека от окружающих его людей не последнюю роль играет выбор названия произведения. Нередко автор выносит в заголовок имя главного героя: «Гринька Малюгин», «Артист Федор Грай», «Степка», «Непротивленец Макар Жеребцов», «Дядя Ермолай», «Мужик Дерябин» и т. п. Несомненно, такой прием является средством выделения героя из числа других действующих лиц. А выделение - это, как правило, обособление. Автор как будто хочет подчеркнуть «непохожесть» своих героев, их чудаковатость.
Выбор имен и форма их подачи не случайны. Например, сочетание уменьшительно-пренебрежительной формы собственного имени Гринька с фамилией Малюгин подчеркивает «незначительность» персонажа. При этом личное имя героя вступает в прямое противоречие с описанием его внешности: «Был он здоровенный парень с длинными руками, горбоносый, с вытянутым, как у лошади, лицом.»[28,195]
Жалость к Гриньке Малюгину по сути своей сродни чувству, испытываемому к юродивым. Отсюда и другие наименования персонажа, которые как-то «все шли ему»: Гриньку очень любили как-нибудь называть: «земледав», «быча», «телеграф», «морда»
Если две последние номинации являются отражением внешних данных персонажа (высокий рост, форма лица), то первые характеризуют личностные качества героя.
В «Словаре языка Василия Шукшина» лексема земледав толкуется как «сильный, крепкий человек, высокий и массивный, но при этом неловкий, несуразный»[15,14]. Такое определение вполне соответствует и образу Федора, героя романа В. Шукшина «Любавины». Однако по отношению к Гриньке Малюгину оно требует уточнения: земледав — человек, напрасно живущий на земле. Данный дериват является производным от словосочетания давить землю, образованным сложносуффиксальным способом. Прямая мотивация в нем осложняется переносной, ассоциативно-образной, которая поглощает первичную и оказывается ведущей в слове:
Номинация быча (производное-обращение от бык) носит откровенно бранный характер, в ее значение входят семы «глупый», «упрямый».
Однако именно безрассудство толкает этого взбалмошного и, казалось бы, «никудышнего» человека на геройский поступок: он бросается спасать от огня бензохранилище.
Для обычных людей чудики — «ненормальные какие-то». Именно поэтому они чудятся, их поведение чудно для других:
Настойчивый повтор однокоренных образований подчеркивает оторванность чудиков от их окружения.
Характеризуя своего героя, Шукшин вводит ряд определений-номинаций, которые подчеркивают «изолированность» персонажа:
Саня — человек очень странный; Филя, когда бывал у Сани, испытывал такое чувство, словно держал в ладонях «…теплого еще, слабого воробья с капельками крови на сломанных крыльях — живой комочек жизни; больной человек; одинокий; Я был художник... Но художником не был... Ну мало ли на свете чудаков, странных людей..»[28,41]
Не случайно писатель сравнивает Саню Неверова с подбитым воробьем. Раненая птица — это не только физически умирающий герой рассказа. Для Шукшина важнее страдающая душа чудика Сани. Косвенное сравнение-номинация подчеркивает хрупкость духовного мира человека.
От «неподдельно доброго человека» исходит добро и вера в то, «что жизнь прекрасна». Филипп Наседкин, не понимающий философствований Сани, тем не менее ощущает рядом с ним тепло: «Филя не понимал Саню и не силился понять. Он тоже чувствовал, что на земле — хорошо. Вообще жить — хорошо»[28,142].
Показательно, что, создавая образы чудиков, Шукшин активно использует слова один, вера, хорошо, прекрасно, жизнь, живой. При описании «рядовых» персонажей на первое место выходят слова с негативно-оценочной окраской, иногда открыто бранные. Так, в рассказе «Мой зять украл машину дров!» Веня Зяблицкий — «маленький человек, нервный, стремительный» — обрушивает всю свою боль и досаду из-за рухнувшей мечты «когда-нибудь надеть кожанку и пройтись в выходной день по селу в ней нараспашку»[28,78] на тещу и жену: тварь, сволочи
В авторском повествовании, рассказывающем о жизни «обычных» людей, тоже есть повторы, но они выполняют совершенно иную функцию: это своеобразный прием объединения «обыкновенных» против чудиков. «Обыкновенные» легко убеждают себе подобных и привлекают их на свою сторону. Одиноким чудикам этого, как правило, добиться не удается.
Главное, что объединяет чудиков Шукшина, — их удивительная доброта, искренняя и всеохватывающая. Так, о Спирьке Расторгуеве («Сураз») автор пишет, что добротой своей он поражал, как и красотой. Таким же «неподдельно добрым человеком» был и Саня Неверов («Залетный»).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
