69151 (611655), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

глупый народ всегда недостойным

Почести рад расточать, без различия рабствуя славе

И без разбора дивясь и титлам, и образам предков,

(Пер. М. Дмитриева)

При этом, однако, предметом стремлений и формой самоутверждения в глазах общества является еще только то, что мы условились называть престижностью I. Стилизация как основа поведения вызывает у Горация чаще всего насмешки, иногда гнев, но стилизуются-то эти высмеиваемые им люди всегда под носителей традиционных республиканских добродетелей. Людей, бравирующих разрушением их, наглым богатством, извращенной рафинированностью, среди персонажей Горация почти нет, а там, где они появляются, они никому не импонируют и вызывают осуждение не только у самого поэта, но и у римлян его времени. Богач-отпущенник, пытающийся вести себя как римский гражданин, еще воспринимается как фигура нелепая и отвратительная (Hor. Epod., 4, 7-10): [с.161]

Ты видишь, идя улицей священною,

Одетый в тогу длинную,

Как сторонятся все тебя прохожие,

Полны негодования?

(Пер. Ф. А. Петровского)

За славой гнаться неразумно, почести подчас уже более престижны, чем реально ценностны. Но, говорит Гораций (Hor. Sat., I, 6, 23-24),

Все-таки слава влечет сияньем своей колесницы

Низкого рода людей, как и знатных.

(Пер. Ф. А. Петровского)

Престижная стилизация здесь потому и смешна, что она представляет собой отклонение от нормы, но отклонение не страшное, ибо норма еще незыблема. Поэтому староримские ценности могут восприниматься Горацием как нечто от него отдельное и даже чуждое – "но меня только плющ, мудрых отличие, к вышним близит", – и поэтому они же могут составить почву для высших созданий его гражданской лирики, исполненных гордости за Рим и его традиции и искреннего поэтического одушевления.

Через сто лет перед нами предстает та же система аксиологических и престижных представлений, но соотношение ее компонентов изменилось в корне. В "Диалоге об ораторах" Тацита, рассказывающем о событиях 70-х гг. I в., самая яркая фигура – преуспевающий оратор Марк Апр. Речи, произносимые им в ходе описанной Тацитом беседы, представляют собой восхваление ораторского искусства. В нем для римлян всегда соединялись честолюбие индивида со служением общественному целому. Но если в начале прослеживаемого нами процесса последний из этих элементов отчетливо преобладал, то теперь смысл ораторской деятельности сводится почти исключительно к удовлетворению престижных амбиций. Общественная ценность и здесь уступает место престижности. "Истинный оратор, – писал Цицерон, -... своим влиянием и мудростью не только себе снискивает почет, но и множеству граждан, да и всему государству в целом приносит счастье и благополучие" (Cic. De orat., I, 8, 34; пер. Ф. А. Петровского).

Для Апра и его современников значение красноречия совсем в другом: "А множество ожидающих твоего выхода [с.162] и затем сопровождающих тебя именитых граждан! А какое великолепное зрелище в общественном месте! Какое уважение в судьях!.. Больше того! Существует ли другое искусство, известность которого, равно как и расточаемые ему похвалы могут быть сопоставлены со славой ораторов? Больше того! Не знамениты ли они в городе и не только среди торговых и занятых другими делами людей, но и среди юношей и даже подростков, наделенных хотя бы некоторыми способностями и рассчитывающими на свои силы? А чьи имена прежде всего сообщают своим детям родители?" (Tac. Dial., 6, 4; 7, 2-3; пер. А. С. Бобовича).

В полном соответствии с внутренним смыслом подобной престижности на первый план и здесь выходит эстетическая сторона. По сравнению с древними мастерами красноречия, продолжает Апр, "поколение наших ораторов отличается речью, несравненно более красивой и изощренной" (20, 6). В практической жизни эта эстетика изощренности все так же превращалась в эстетику роскоши, извращенного гедонизма, наглой грубости и одновременно художественности, неотделимой от алчности. Престижность ораторского искусства, как его понимал Апр, была лишь частным выражением престижности всего этого комплекса. Не забудем, что Апр, по замыслу Тацита, представляет знаменитых доносчиков Неронова и Флавианского времени (т.е. все того же Регула и его коллег!), в связи с красноречием которых Квинтилиан сказал (II, 5, 11): "Мы с восхищением признаем подлинно изящным лишь то, что так или иначе извращено, восторгаемся как особо изысканным всем более или менее ненормальным точно так же, как для некоторых людей тело причудливое и страшное привлекательнее, чем сохранившее обычный вид".

Перед нами, таким образом, вариант все того же cultus, все той же престижности II. Но место ее в жизни стало ныне совсем иным. В эпоху Варрона, Горация, Овидия она не только сосуществовала с престижностью I, но роль нормы, которую эта престижность I сохраняла, заставляла воспринимать cultus как аномалию, которую надлежало либо осудить, либо примирить с римской гражданской традицией. Апр над этой традицией потешается открыто и весело, талантливо и остроумно, и люди, с ним спорящие, не могут ему противопоставить [с.163] ничего столь же убедительного. Не могут потому, что Апр слышал и выражал реальные жизненные процессы, состоявшие в вытеснении престижности I престижностью II. "Признаюсь [вам откровенно, – говорит Апр, – что при чтении одних древних ораторов я едва подавляю смех, а при чтении других – сон" (гл. 21).

За отрицательным отношением Апра к старому красноречию стоит целая эстетическая система. Прекрасное для него – это пышность, блеск, изобилие, расцвет, наслаждение, вообще преизбыток жизни (гл. 22). Ораторское искусство конца республики плохо тем, что ему "не хватает дарования и сил" (гл. 21), что в нем мы "не ощущаем блеск и возвышенность современного красноречия" (там же), овладевшего более красивой и изящной манерой выражаться, не став от этого менее действенным и убедительным: "ведь не сочтешь же ты современные храмы менее прочными, потому что они возводятся не из беспорядочных глыб и кирпича грубой выделки, а сияют мрамором и горят золотом?" (гл. 20). Критерий красоты – сила, здоровье и напор жизни: "как и человеческое тело, прекрасна только та речь, в которой не выпирают жилы и не пересчитываются все кости, в которой равномерно текущая и здоровая кровь заполняет собой члены и приливает к мышцам" (гл. 21). Таков же критерий и человеческой ценности в целом: "Я хочу, чтобы человек был смел, полнокровен, бодр" (гл. 23).

Не только на уровне ценности, но и на уровне престижности старинное и исконно римское становилось все менее живым, все более напыщенным, а норма, в нем воплощенная и официально по-прежнему признаваемая, – все более абстрактной и назидательной. "Диалог об ораторах" – надежный источник. Тацит писал его, одновременно работая над "Историей", где главное состояло в том, чтобы показать, к каким трагическим последствиям приводит уход из жизни именно старинной и исконно римской системы ценностей, норм и предпочтений. Тацит отнюдь не был в восторге от торжества Апра, и если он не скрыл талант, силу и энергию, заложенные в его аргументах, если дал ощутить за ними живое движение жизни, значит, это торжество было очевидным и непреложным. Его друзья-противники, другие участники диалога тем не менее находят контр-аргументы, пусть не столь сильные и яркие, но за которыми тоже стояли [с.164] определенные процессы действительности. За истекшие столетие или полтора чаша весов явно склонилась от престижности I к престижности II, но спор между ними продолжался. В написанных чуть позже сатирах Ювенала он уже не слышен, его нет, – есть только престижность II, которая становится универсальной стихией существования, единственной и потому невыносимой.

Цицерон, как мы помним, писал, что тяга к престижности, основанной на пышности, изысканности и изобилии, может толкнуть человека к нарушению справедливости и закона. Для Ювенала эта возможность уже полностью реализована, все другие варианты исключены, и cultus неотделим от преступления (Tuv. Sat., I, 73-76):

Хочешь ты кем-то прослыть?Так осмелься на то, что достойно

Малых Гиар да тюрьмы: восхваляется честность, но зябнет;

Лишь преступлением себе наживают сады да палаты,

Яства и старый прибор серебра, и кубки с козлами.

(Пер. Ф. А. Петровского)

Но без того, что Ювенал понимал под честностью, т.е. без набора нормативных полисных староримских добродетелей, античность была немыслима, ибо стояла на полисе и была неотделима от него. На протяжении предшествующей истории римской civitas, как бы ни заменялись эти добродетели своими престижными эрзацами, в них сохранялся некоторый осадок реальной ценности. Поэтому их деградация до уровня престижности долгое время могла еще восприниматься как не страшная, а скорее комичная. "Сатирикон" Петрония и эпиграммы Марциала рассчитаны на то, чтобы вызвать смех. Даже еще "Диалог об ораторах" – единственное произведение сурового, мрачного и патетического Тацита, которое отливает весельем и юмором.

Хотя Ювенал был современником Марциала и Тацита, он отражает стадиально иную, финальную, фазу эволюции римских ценностей. Римская civitas себя исчерпала, и почвы для них не оставалось. Общество еще принадлежало античной стадии европейской истории, ничего нового на ее месте не возникло и, соответственно, "честность", даже ставшую бледной престижной тенью, все равно полагалось чтить, чисто внешне, бессмысленно лицемерно, но чтить. Сатиры Ювенала переполнены мрачными [с.165] личностями, проповедующими суровость, заветы предков, верность долгу и староримские традиции. Мысль поэта, однако, состоит не только в том, что все это сплошное лицемерие, а в том, что общество отказывается считаться с ними не только в виде ценности, но даже и в виде всерьез импонирующей престижной нормы.

Реальным стимулом поведения остается одна лишь престижность II – престижность темными путями добытого богатства, высоких должностей, приобретенных преступлением, художественных сокровищ, демонстрируемых ради их рыночной стоимости. Все уголки Рима переполнены tristibus obscoenis – 'сурово-скорбными распутниками' (II, 8-9), все они "себя выдают за Нуриев, сами ж вакханты" (II, 3), но лицемерие их уже не в силах кого-либо обмануть, нелепо, и путь к успеху открывается не благодаря их стилизациям, а только благодаря искательству (сатиры III, V), пресмыкательству (IV), распутству (VI), издевке над традицией (VIII): "лицам доверия нет".

Полис-civitas не мог существовать без своей системы ценностей, и если она не только в ее первоначальном виде, но и пройдя через престижный уровень, распалась, то распадался и основанный на ней античный уклад жизни. Первая треть II в. – время утверждения бюрократически-правового космополитического государства, в котором растворились полисы, и время оформления христианского канона¹⁸, ставившего на место многоликих civitas единую Civitas Dei. Urgent imperii fatis, – писал в эти годы Тацит (Tac. Germ., 33, 7): "Неминучие сгущаются над империей беды"¹⁹.

Рассмотрение прослеженного выше процесса в связи с понятием престижности приводит по крайней мере [с.166] к двум выводам, дополняющим обычное о нем представление.

Во-первых, необходимо учитывать, что роль престижности существенно повышается лишь при определенных общественно-исторических условиях. В их число входит прежде всего усиление вертикальной социальной подвижности. Именно этот процесс был характерен для Рима рассматриваемой эпохи. В гражданских войнах и репрессиях первых императоров исчезли патрицианские семьи, воплощавшие преемственность римской общественной и культурной традиции. К середине I в. "уже оставалось немного родов, названных Ромулом старшими, и тех, которые Луций Брут назвал младшими; угасли даже роды, причисленные к патрицианским диктатором Цезарем по закону Кассия и принцепсом Августом по закону Сения" (Tac. Ann., XI, 28, 1, пер. А. С. Бобовича). В сенате Флавиев оставалась лишь одна патрицианская семья республиканского происхождения²⁰.

Судьба эта постигла не только патрициев. Ее полностью разделили древние плебейские роды, вошедшие в состав римского нобилитета в III-II вв. до н.э., – Аннии, Виниции, Габинии, Домиции, Кальпурнии Пизоны, Лицинии, Лутации и многие другие²¹. Место их занимали не только, а с течением времени и не столько люди из социальных низов города Рима, сколько провинциалы – и из римских колонистов, и все чаще из местных племен, а также люди, совсем уж неизвестно откуда взявшиеся, вроде консулярия Курция Руфа, о котором император Тиберий говорил, что он "родился от самого себя" (Tac. Ann., XI, 21, 2), или вроде всесильного временщика при Веспасиане Эприя Марцелла, или столь же всесильного при Домициане Криспина, происходившего, если верить Ювеналу (IV, 23-25), из египетских нищих.

Еще большим был приток отпущенников, причем здесь речь шла уже не только и даже не столько о высших слоях, сколько о неприметном и коренном изменении всего состава римского населения. Хотя известный, старый, но до сих пор никем не опровергнутый вывод Т. Франка о том, что "90% постоянных жителей Рима составляли люди рабского происхождения", относится в основном ко II в.²², положение, им обнаруженное, складывалось исподволь, и в I в. до н.э., а тем более в I в. н.э. оно должно было вырисовываться совершенно ясно.

[с.167] Новые люди проникали и утверждались всюду, и где бы они ни появлялись, они никогда не стремились утвердить свои, принципиально новые ценности и формы жизни, а наоборот – стремились войти в римскую традицию, усвоить себе ее черты, стать – а для начала прослыть и выглядеть – настоящим римлянином старой складки. Так, на прекрасном могильном рельефе, украшающем зал римской скульптуры в берлинском Пергамоне, отпущенник Аледий (конец I в. до н.э.) увековечил себя и свою жену в тогах, скрывающих руки, т.е. в самом архаичном чине, характерном для старинной римской аристократии²³. Престижность представляет собой классическую форму первоначального освоения новыми общественными силами старых социокультурных ценностей.

В описанной исторической ситуации престижность выступала прежде всего в виде престижности I. Нельзя не учитывать, однако, что и престижность II, представляющая собой стадиально более позднее и принципиально противоположное явление, изначально создавалась своеобразными отступниками той же традиционной элиты – первым Апицием²⁴, Луцием Лицинием Лукуллом²⁵, [с.168] другом-врагом Цицерона Квинтом Гортензием, Корнелием Долабеллой, его зятем и столь многими другими. В нуворишской престижности II долго еще не мог не ощущаться тот же привкус подражания старым, аристократически-бесшабашно снобистским образцам. В этих условиях все новые социокультурные слои и группы, в какой бы форме они ни приобщались к римской традиции, включались в нее с постоянной оглядкой на эталон и образец для подражания, т.е. несли в себе элемент престижной стилизации, которая становилась подлинно универсальной атмосферой жизни.

Характеристики

Список файлов курсовой работы