schutz (1159355), страница 2
Текст из файла (страница 2)
а) Даже идеально чистый бихевиоризм, как было отмечено, например, Джорджем Г. Мидом12, может объяснить лишь поведение наблюдаемого, но не ведущего наблюдение бихевиориста.
б) Одно и то же явное поведение (например, какая-нибудь пышная процессия, запечатленная кинокамерой) может иметь совершенно различное значение для исполнителей. Едва ли ученого-обществоведа будут интересовать сами по себе военные действия, меновая торговля, прием дружественного посла или еще что‑нибудь в этом роде.
в) Более того, понятие человеческого действия, как с точки зрения здравого смысла, так и с точки зрения общественных наук, включает в себя также и то, что может быть названо “негативным действием”, т.е. намеренное воздержание от действия13, которое, конечно же, не поддается чувственному наблюдению. Так, например, непродажа определенного товара по определенной цене с экономической точки зрения, несомненно, является действием, так же как и продажа этого товара.
г) Далее, как показал У. И. Томас14, социальная реальность содержит в себе элементы веры и убеждения, которые реальны, поскольку так их определяют участники, и которые ускользают от чувственного наблюдения. Для жителей Салема в XVII столетии колдовство было не обманом, а элементом их социальной реальности, и вследствие этого оно является предметом изучения для общественной науки.
д) Наконец, и это самое важное, требование чувственного наблюдения явного человеческого поведения берет в качестве модели отдельный и сравнительно небольшой сектор социального мира, т.е. те ситуации, в которых индивидуальное действие предстает перед наблюдателем, что называется, “лицом к лицу”. Но существует множество других областей социального мира, в которых ситуации подобного рода не превалируют. Если мы опускаем письмо в почтовый ящик, мы предполагаем, что анонимные люди, именуемые почтальонами, совершат ряд действий, известных нам и не наблюдаемых нами, так что адресат, быть может, тоже нам неизвестный, получит послание и прореагирует таким образом, что это тоже ускользнет от нашего чувственного наблюдения; результат же всего этого будет тот, что мы получим книгу, которую заказывали. Или если я читаю статью, в которой говорится, что Франция опасается перевооружения Германии, то я отлично понимаю, о чем речь, и для этого мне не нужно знать ни француза, ни немца, не говоря уже о наблюдении за их явным поведением.
В своей повседневной жизни люди имеют обыденное знание этих различных сфер социального мира, в котором они живут. Это знание не является лишь фрагментарным, хотя и ограничено преимущественно определенными участками этого мира, а также часто непоследовательно и представляет все степени ясности и отчетливости, начиная с глубокого понимания, или, в терминах Джемса, “знания о”, до “ознакомительного знания”, или, простой осведомленности, и кончая слепой верой в вещи, которые принимаются как само собой разумеющееся. Здесь имеются значительные различия между различными людьми и различными социальными группами. Но несмотря на все эти недостатки, обыденного знания повседневной жизни достаточно, чтобы наладить взаимоотношения с людьми, культурными объектами, социальными институтами, т.е. с социальной реальностью. Это так, потому что мир (и природный, и социальный) с самого начала является интерсубъективным и, как будет показано ниже, наше знание о нем так или иначе социализировано. Колее того, социальный мир с самого начала является миром значений. Другой человек воспринимается не как организм, а как такой же человек, а его явное поведение воспринимается не как событие в пространстве и времени внешнего мира, а как действия такого же человека, как и мы. Мы, как правило, “знаем”, что делает Другой, ради чего он это делает, почему он делает это именно в данное время и в данных конкретных обстоятельствах. Это означает, что мы воспринимаем действия другого человека с точки зрения мотивов и целей. И точно так же мы воспринимаем культурные объекты с точки зрения человеческого действия, результатом которого они являются. Инструмент, например, не воспринимается как вещь во внешнем мире, каковой, конечно же, он тоже является, а с точки зрения цели, ради которой он был изготовлен более или менее анонимными людьми и его возможного использования другими людьми.
Тот факт, что в обыденном мышлении мы принимаем на веру наши актуальные или потенциальные знания о значении человеческих действий и их результатов, является, я думаю, именно тем, что ученые-обществоведы хотят выразить, когда говорят о понимании, или Verstehen, как технике, имеющей дело с человеческими действиями. Verstehen - это не метод, используемый в общественных науках, а особая форма опыта, в которой обыденное сознание получает знание о социально-культурном мире. Оно не имеет ничего общего с интроспекцией; это результат процессов познания или окультуривания тем же путем, что и повседневный опыт так называемого природного мира. Более того, Verstehen - это, вне всяких сомнений, личное дело наблюдателя, который не может быть проконтролирован посредством опыта других наблюдателей. По крайней мере он поддается контролю лишь в той степени, в какой личные чувственные восприятия индивида поддаются контролю любого другого индивида в определенных условиях. Например, при слушании дела в суде присяжных, где обвиняемый показал “злой умысел” или “намерение” убить человека, т.е. мог знать о последствиях своего поступка, и т.д. Здесь мы имеем даже определенный “Устав судопроизводства”, заканчивающийся “процедурными правилами” в юридическом смысле и своего рода верификацией полученных данных, которые являются результатами Verstehen Апелляционного суда и т.д. Более того, прогнозы, основанные на Verstehen, пользуются большим успехом в обыденном сознании. То, что должным образом проштампованное и адресованное письмо, опущенное в почтовом ящике в Нью-Йорке, будет получено адресатом в Чикаго, - нечто большее, чем просто счастливая случайность.
Тем не менее как защитники, так и критики Verstehen утверждают, и не без оснований, что Verstehen “субъективно”. К сожалению, однако, этот термин употребляется каждой из спорящих сторон в различном смысле. Критики понимания называют его субъективным потому, что, как они полагают, понимание мотивов действий другого человека зависит от личной, неконтролируемой и неверифицируемой интуиции наблюдателя или относится к его личной системе ценностей. А такие социологи, как Макс Вебер, называют Verstehen субъективным потому, что его целью является выяснение того, какое “значение” придает субъект своему действию, в противоположность тому значению, которое имеет его действие для его партнера или для нейтрального наблюдателя. Из этого вытекает знаменитый постулат Макса Вебера о субъективной интерпретации, о котором подробнее будет сказано ниже. Вся дискуссия страдает от неспособности провести четкое различие между Verstehen, как: 1) формой опыта обыденного познания человеческого поведения, 2) эпистемологической проблемой, 3) специфическим методом общественных наук.
До сих пор мы концентрировали свое внимание на Verstehen как на способе, с помощью которого обыденное сознание находит свое место в социальном мире и налаживает свои взаимоотношения с ним. В то время как эпистемологический вопрос стоит так: “Как возможно такое понимание, или Verstehen?” Используя изречение Канта, сделанное, правда, в другом контексте, скажу, что это “скандал в философии”, что до сих пор удовлетворительного решения проблемы нашего познания другого сознания и в связи с этим интерсубъективности нашего опытного исследования как природного, так и социально-культурного мира не было найдено и что на протяжении весьма длительного времени эта проблема вообще ускользала от внимания философов. Но решение этой очень трудной проблемы философской интерпретации связано как раз с тем, что в первую очередь принимается на веру в нашем обыденном сознании и практически решается без каких- либо затруднений в каждом из наших повседневных действий. А так как человек рожден матерью, а не выведен в пробирке, то опыт существования других людей и значение их действий, конечно же, являются первым и наиболее изначальным эмпирическим наблюдением.
С другой стороны, такие разные философы, как Джемс, Бергсон, Дьюи, Гуссерль и Уайтхед, согласны в том, что обыденное знание повседневной жизни является несомненной, но всегда сомнительной предпосылкой, в пределах которой начинается исследование и в пределах которой оно только и может быть доведено до конца. Именно этот Lebenswelt15, как назвал его Гуссерль, является источником тех научных и даже логических понятий, это социальная среда, в рамках которой, согласно Дьюи, возникают непонятные ситуации, которые в процессе исследования должны быть трансформированы в обоснованные утверждения, а Уайтхед отметил, что цель науки-выработать теорию, которая согласовывалась бы с опытом путем объяснения идеальных объектов, конструируемых здравым смыслом, посредством мыслительных конструкций, или идеальных объектов науки. Все эти мыслители единодушны в том, что любое знание о мире, как в обыденном сознании, так и в науке, включает в себя мыслительные конструкции, синтез, обобщение, формализацию, идеализацию, специфичные для соответствующего уровня организации мысли. Например, понятие природы, с которым имеют дело естествоиспытатели, является, как показал Гуссерль, идеализированной абстракцией из Lebenswelt, абстракцией, которая, конечно же, с необходимостью включает в себя людей с их личной жизнью и все объекты культуры, которые возникают как таковые в практической человеческой деятельности. Однако именно этот слой Lebenswelt, от которого должны абстрагироваться естествоиспытатели, и есть социальная реальность, которую должны изучать общественные науки.
Такое понимание проливает свет на некоторые методологические проблемы, специфичные для общественных наук. Прежде всего из этого явствует: предположение о том, что строгое проведение принципов формирования понятия и теории, превалирующих в естественных науках, приведет к надежному знанию социальной реальности, внутренне противоречиво. Если теория и могла бы быть развита на таких принципах (т.е. в форме идеально чистого бихевиоризма, а это, конечно, возможно себе представить), то она ничего не сказала бы о социальной реальности как опыте повседневной жизни людей. Как говорит сам профессор Нагель, она была бы слишком абстрактной, и ее понятия, несомненно, имели бы весьма отдаленное отношение к очевидным и характерным особенностям любого общества. С другой стороны, теория, направленная на объяснение социальной реальности, должна развивать особые, незнакомые естественным наукам схемы для того, чтобы согласовываться с повседневной практикой социального мира. Это то, чем в действительности занимаются все науки о человеке - экономика, социология, юридические науки, лингвистика, культурная антропология и др.
Такое положение дел базируется на том факте, что в структуре идеальных объектов, или мыслительных конструкций, сформированных общественными науками, и идеальных объектов, сформированных естественными науками, имеется существенное различие. Именно естествоиспытатель и никто другой призван в соответствии с процедурными правилами своей науки определить сферу наблюдения, а также факты, данные и события, имеющие отношение к его проблеме или непосредственной исследовательской задаче. Причем эти факты и события не выбраны заранее, а сфера наблюдения не является заранее интерпретированной. Мир природы в том виде, как он исследуется естествоиспытателем, ничего не “значит” для молекул, атомов и электронов. Но сфера наблюдения обществоведа - социальная реальность - имеет специфическое значение и конкретную структуру для людей, живущих, действующих и думающих в ее пределах. Серией конструкций обыденного сознания они заранее выбирают и интерпретируют этот мир, который они воспринимают как реальность их повседневной жизни. Это и есть те идеальные объекты, которые определяют их поведение, мотивируя его. Идеальные объекты, сконструированные обществоведом для познания этой социальной реальности, должны извлекаться из идеальных объектов, сконструированных обыденным сознанием людей, живущих своей повседневной жизнью в своем социальном мире. Таким образом, теоретические конструкции естественных наук, если можно так выразиться, являются конструкциями второй степени, т.е. конструкциями конструкций, созданных действующими лицами на социальной сцене, чье поведение обществовед должен наблюдать и объяснять в соответствии с принципами своей науки.
Таким образом, исследование основных принципов, в соответствии с которыми человек в повседневной жизни анализирует свой опыт и, в частности, опыт социального мира, является первостепенной задачей методологии общественных наук. Здесь не место останавливаться на процедурах феноменологического анализа так называемой естественной установки, посредством которой это может быть сделано. Мы вкратце упомянем лишь некоторые проблемы, имеющие отношение к этому вопросу.
Мир, как было показано Гуссерлем, с самого начала воспринимается как форма повседневности, в донаучном мышлении повседневной жизни он воспринимается в форме типичности. Уникальные объекты и события, данные нам в уникальном аспекте, являются уникальными в пределах горизонта типичной осведомленности, или предварительного знакомства. Существуют горы, деревья, животные, собаки, в частности ирландские сеттеры, и среди них мой ирландский сеттер Ровер. Я могу рассматривать Ровера как уникального индивида, моего незаменимого друга и товарища, или же как типичный случай “ирландского сеттера”, “собаки”, “млекопитающего”, “животного”, “организма” или “объекта внешнего мира”. Исходя из этого можно показать, что свойства и качества данного объекта или явления - будь то индивидуально-уникальное или типичное явление - зависят от моего актуального интереса и системы сложно переплетенных уместностей, от моей практической или теоретической “насущной проблемы”. Эта “насущная проблема” в свою очередь возникает из обстоятельств, с которыми я сталкиваюсь ежеминутно, в каждый момент моей повседневной жизни и которые я решил назвать моей биографически определенной ситуацией. Таким образом, типизация зависит от моей “насущной проблемы”, для определения и решения которой этот тип был образован. Далее можно показать, что по крайней мере один аспект биографически и ситуационно определенных систем интересов и уместностей субъективно переживается в обыденном сознании повседневной жизни как система мотивов действия, выбора, который надо сделать, намерений, которые надо осуществить, целей, которые должны быть достигнуты. Именно это понимание действующим лицом зависимости мотивов и целей его действий от его биографически определенной ситуации имеет в виду обществовед, когда говорит о субъективном значении, которое действующее лицо приписывает своему действию или с которым оно его связывает. Это означает, что, строго говоря, действующий человек, и только он один, знает, что он делает, почему он это делает, а также где и когда его действие начинается и заканчивается.
Но мир повседневной жизни с самого начала является также и социально-культурным миром, где я связан многочисленными связями с другими людьми, которые либо близко знакомы мне, либо вовсе со мной незнакомы. В определенной степени, достаточной для многих практических целей, я понимаю их поведение, если понимаю их мотивы, цели, предпочтения и планы, возникающие в их биографически определенных ситуациях. Однако только в особых ситуациях, и к тому же лишь частично, могу я воспринять мотивы других людей, их цели и т.д., короче, те субъективные значения, которые они придают своим действиям в их уникальности. Я могу, однако, воспринять их в их типичности. Для этого я конструирую модели типичных мотивов и целей действующих лиц, даже их личных позиций, частным случаем которых как раз и является их актуальный поступок. Эти типические модели поведения других людей становятся в свою очередь мотивами моих собственных действий, и это ведет к феномену самотипизации, хорошо известному обществоведам под всевозможными наименованиями.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
