Диссертация (1101535), страница 7
Текст из файла (страница 7)
Два других типа,подражая французским авторам, приняли вольномыслие «как дело моды иприличия, почти как современное газовое освещение в гостиных» – и оказалисьсовершенно беззащитны перед лицом «совершенно неприличных выводов», т.е.смены всех ценностей и разрушения общественного уклада. В результате все трипотеряли творческое, живое отношение к религии – которое и составляло сутьтрадиции. О том, что подобный ход мысли по крайне мере намечался во времясоздания романа, свидетельствуют встречающиеся в переписке Эйхендорфа 30-хгодов жалобы на господствующую в умах низость («gemeinheitsselige Zeit)» (XII,47): эпоха романтиков с их стремлением к бесконечности миновала.В этом контексте приобретает особый смысл неожиданно острая реакция79Например, К.
Холлендер призывает к крайней осторожности (Hollender, Chr. Der Diskurs von Poesie undReligion in der Eichendorff-Literatur // Joseph von Eichendorff. Paderborn u.a., 1995. S. 165.), а Т. Райли иИ. Керстен широко использует эти материалы (Riley T. An Allegorical Interpretation of Eichendorff’s„Ahnung und Gegenwart― // The Modern Language Review. 1959, 2. PP. 204-213. Kersten, J. Eichendorffund Stifter: Vom offenen zum geschlossenen Raum. Paderborn u.a, 1996. S.
16).29персонажа на слово «истина». Деревенский проповедник в романе, действительно,лишь представитель «похвального ремесла»; как таковой он необходим и дажепринят в усадьбе. Заговаривая о том, что должно было бы составлять егопризвание, он совсем не имеет в виду истину христианскую. Но дляпровинциального барона, тип которого писатель впоследствии обобщит в «первуюгруппу», всякие «глубокие» вопросы кажутся опасными. Аллюзия на словаПилата – «Что есть истина?» – свидетельствует, что именно в этом самоуверенноблагодушном безразличиикоренится причина гибели дворянскогомира,воплощенного в образе «старого замка с диковинными маленькими оконцами,полуразрушенными галереями и башенками», лежащего «вдали от мирской суеты,меж покрытых лесом гор» (II, 358). Такое отношение равнозначно разрыву«золотой нити» – сохраняется лишь внешний патриархальный уклад, за которымуже не стоит внутренней жизни.Авторская ирония по отношению к поверхностно-просветительским речампроповедника связана с тем, что последний высказывает заведомо «неверную»точку зрения.
Ему как пастырю должна бы быть знакома реальность человеческихстрастей, скрывающаяся «под маской философии, гуманности и так называемоговерноподданства(Untertanentreue)»(I,912),ноглубинныепричинынадвигающейся «бури» знает и может выразить лишь подлинный поэт, творчествокоторого должно вобрать в себя эту «ночную грозу» (II, 297).Таким поэтом в романе является граф Виктор, на личном опыте постигшийглубины «колдовской ночи», «где душа, как во сне, освобождается со всеми еетемными желаниями» – и вернувшийся оттуда невредимым (II, 439).
Как и графФридрих в раннем романе, Виктор, участник наполеоновских войн (один изофицеров немецкого легиона, сражавшегося в Испании вместе с английскойармией в 1808-1814 гг.), не может найти себя в «мелкой и незначительной»повседневной жизни (II, 435). Сходство обоих героев проявляется и в том, что обаотказываются от собственно поэтического творчества (Фридрих уходит вмонастырь, Виктор принимает сан католического священника). Но первый по мереформирования постепенно «прозревает», и поэзия («милая спутница его былых30странствий» II, 217) перестает его удовлетворять, а второй, напротив, до концаследует своему творческому призванию. Талант, утверждает Виктор, – это«молния, брошенная Господом в ночи, чтобы светить», поэтому подлинная поэзиязаключена в жизни проповедника, а не в книге «с золотым обрезом, которуюможно пролистать за утренним туалетом» (II, 506).На фоне событий недавней Июльской революции во Франции Эйхендорф в«Поэтах и их подмастерьях» пытается осмыслить причины происходящего,однако его интересует духовная, а не социальная реальность.80 Такое отношение кистории и ее преломлению в литературе появляется уже в комедии писателя«Величие и гибель Майербета» («Meyerbeths Glück und Ende», 1828): ироническиобыгрывая мотивы и структуру «трагедии рока», Эйхендорф восстает противпредставления о «судьбе» как о некоей непреодолимой внешней силе.
Кроме того,ряд выпадов направлен против Вальтера Скотта, выведенного под именем«великого Неизвестного» («der große Unbekannte»). Для манеры подражателейСкотта немецкий писатель находит колкое слово «einkapitulieren» (используется взначении «einfangen», «поймать»), обыгрывая мысль о непоэтичности ихизображения истории «по главам»: герой у них теряет свой характер (в том числебуквально: начинает говорить тщательно отделанной прозой, стилизованной подрыцарскую старину).Вслед за Ф.
Шлегелем Эйхендорф считает, что подлинная трагедия – та, где«отверзается внутренняя пропасть», в которую человек падает «не без свободы исобственной вины» (Schlegel VI, 283) 81 . В центре произведения должна стоятьличность и ее духовный выбор. Именно по этому принципу построены«серьезные» драмы Эйхендорфа «Эцелин фон Романо» (1828) и «Последнийгерой Мариенбурга» (1830): внешние обстоятельства в них лишь выявляютТрудно принять без существенных оговорок утверждение М. Шверинга, что Эйхендорф в этомпроизведении стремился изобразить назревающие социальные и политические конфликты, ностолкнулся с недостаточностью выразительных средств романтического романа, в частности,«универсально-исторических и метафизических форм истолкования мира». Schwering M.Epochenwandel im spätromantischen Roman. Köln, Wien, 1985.
S. 83.81Зд. и далее по изд. Schlegel F. Geschichte der alten und neuen Literatur // Kritische Friedrich-SchlegelAusgabe. 1. Abt. Kritische Neuausgabe. Bd. 6. München, Paderborn, Wien, Zürich, 1961. S. 276. Пер. мой.– Д.Ч.8031внутреннее движение личности. Последняя драма (самая удачная, по мнениюавтора) должна была воплотить требование Шлегеля к высшему, собственнохристианскому, виду произведений, в котором «из всевозможных страданий исамой смерти рождается новая жизнь и происходит преображение внутреннегочеловека» (Schlegel VI, 283).В «Предчувствии и действительности» речь идет о постепенном обретении«центра», возвращении к «детской вере» и теоцентрическому мировоззрению.Автор опирается на видение поэта, сформулированное Ф. Шлегелем в «Идеях»:«Художник — тот, кто имеет свой центр в себе самом. В ком его нет, тот долженвыбрать определенного руководителя и посредника вне себя...
Ибо без живогоцентра человек не может существовать…» (Schlegel II, 259) 82 Именно такимпосредником для других становится граф Фридрих: «Посредник – это тот, ктовоспринимает Божественное в себе, и жертвует собой (sich selbst vernichtendpreisgibt), чтобы всем возвещать, сообщать и изображать в нравах, поступках,словах и произведениях (Werken) это Божественное. <…> Быть посредником(Vermitteln) и быть опосредованным (Vermitteltwerden) – вот суть высшей жизни(ist das ganze höhere Leben)» (Schlegel II, 259). Во втором романе уже появляетсямысль, которую писатель впоследствии выразит в «Истории поэтическойлитературы в Германии»: в каждом человеке одновременно действует и«центростремительная», и «центробежная» сила (III, 544), и подлиннымпризванием«человекатворящего»являетсяпреодолениевнутреннейраздвоенности.
Именно этой цельности недостает Отто, которой пытаетсяуравновесить рассеянный и распутный образ жизни лихорадочной творческойработой, Эйхендорф замечает: «он пытался с помощью поэзии воспарить надсамим собой, будто бы талант существует сам по себе, без человека в целом» (II,470).Так развивается у Эйхендорфа мысль Арнима об исправлении «внутренних82Kritische Friedrich-Schlegel-Ausgabe. Erste Abteilung: Kritische Neuausgabe, Band 2, München, Paderborn,Wien, Zürich 1967. S. 259.
Пер. мой. – Д.Ч.32противоречий и неровностей» (Arnim: 35)83. Итог развития героя формулируетсяпо-новому: поэт должен пройти через внутреннюю борьбу, требующуюнапряжения всех творческих сил, чтобы действительно «возвестить мир» (denFrieden bringen) человечеству, оторвавшемуся от Отца как духовного начала: «Кточестно стремится к этому, должен вначале добиться мира (Frieden stiften) в самомсебе, и если он погибнет, пытаясь это сделать, что с того!» (II, 452).Обе силы с необычайной мощью действуют в душе Виктора, одновременно«великой» и «темной» (II, 297).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
