Диссертация (1101364), страница 26
Текст из файла (страница 26)
Во всем, что было прекрасно, привлекало ее ипробуждало желание: цветы, играющие звери, бьющее ключом веселье,солнечный свет, молодость, ароматы и мелодичность, – во всем звучалоодно-единственное слово, которое ее душа неустанно, беззвучно шептала,словно в беспокойном сне, предшествующем пробуждению: «кровь,кровь…»» (W, 107).Преисполненная жизни и одержимая кровью, она порождает кровавыевидения и у Оттокара. Любое ее появление в романе сопряжено с кровавойметафорикой.
Неслышно входя в комнату, когда герой играет графинеЗаградке на скрипке вольные импровизации, Поликсена вторгается в егофантазии и искажает их, будто обнажая оборотную, «темную» сторону его119таланта, – Оттокар вдруг вспоминает ужасающую легенду о ваятеле, изревности убившем свою возлюбленную, которого в наказание заключили всклепе с ее трупом, «чтобы во искупление греха, он вырубил в камне ееобраз» (W, 63).
Это видение оказывается будто «перевернутым» отражениемистории Перната и Мириам (тоже «ваятеля» и его музы), предрекающимгубительную для Оттокара силу любви Поликсены. Романтический образвозлюбленнойгероя-художникавеелицетрансформируетсявинфернальную роковую красавицу, «темную» музу: искусство, на котороеона вдохновляет художника, отмечено страстью, кровью и смертью.В этом раннем романе писателя уже «намечаются» черты будущейИсаис-«пантеры» как «богини кошек»: Поликсену сопровождает по замкустая кошек, не осмеливающихся, тем не менее, переступить порог комнаты,озаренной светом творчества Оттокара.
«Кошачье» начало женскойсущности, воплощающее коварство и немотивированную жестокость,окончательно раскроется лишь в образе Асайи-Исаис.В сцене первого появления Поликсены нельзя не отметить отчетливыепараллели с романом Ч. Диккенса «Большие надежды». Как пишутисследователи биографии и творчества Майринка (Ф. Смит, П. Черсовски,Ю. В. Каминская), в период с 1904 по 1914 гг.
Майринк в силу финансовыхпричин был вынужден заняться переводами, для чего он выбрал одного изсамых своих любимых писателей – Ч. Диккенса280, чей художественныйстиль оказал заметное влияние на его собственную творческую манеру, аотдельные образы в несколько трансформированном виде «перекочевали» настраницы его романов. Ю. В. Каминская, к примеру, проводит параллельмежду образами старьевщика Вассертрума из «Голема» и старьевщика Крукаиз «Холодного дома»281.
Этот ряд, на наш взгляд, можно дополнитьсопоставлением графини Заградки и ее племянницы Поликсены из«Вальпургиевой ночи» с образной парой из романа Диккенса «Большие280281Smit F. Op.cit. S.96.См.: Каминская Ю. В. Романы Г. Майринка 1910-х гг. С.84.120надежды»: мисс Хэвишем – Эстелла. В «сумрачном дворце» графини,окруженном легендами о несметном кладе и призраках, в «неуютнойкомнате» с «мутными оконными стеклами», где все было «обернуто серымичехлами», «защитой от мух» (W, 57), угадываются очертания дома состановившимся временем мисс Хэвишем – эксцентричной пожилой леди вистлевшем от времени подвенечном наряде, воспитывающей красивую исамоуверенную Эстеллу холодной красавицей, призванной разбиватьмужские сердца282.Повторяющая надменность Эстеллы, Поликсена при этом отнюдь нехолодна в своем отношении к Оттокару, страстность ее натуры подогреваетсямятежностью «кипящей крови» Праги и эпохи.
Ее любовь-одержимостьвспыхивает в подготовленной кровожадной страстью душе при первой же ихслучайной встрече, о которой вспоминает Оттокар, дожидаясь их тайногосвидания. Роковая встреча в готическом соборе, олицетворяющем, по словамО. В. Матвиенко,«деспотическуювластьпрошлого,окаменелостьГрадчины»283, напоминает аналогичный эпизод встречи Перната и Ангелиныв «Големе». В этом случае собор также становится фоном для заключенияотнюдь не священных уз, где холод камня «схлестывается» с огнем крови:«И дикая, противоестественная страсть охватила их в соборе, в присутствиизолотых статуй святых, – словно дьявольский вихрь, порожденныйпризрачным дыханием внезапно пробужденных предков, страсти которыхстолетиями скрывали их портреты.
Будто произошло сатанинское чудо –девушка, которая входила в собор чистой и непорочной, выходила из негоуже духовным отражением своей прабабки, носившей то же самое имя,Поликсена» (W, 74).Не случайным представляется и выбор имени роковой возлюбленнойгероя. Этимологически оно скрывает в себе два греческих корня: Πολυ, что282Диккенс Ч.
Собрание сочинений: В 20 т. Т. 17: Большие надежды: Роман / Пер. с англ.М. Лорие. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2000. С.63.283Матвиенко О. В. Градчаны и Прага. С. 76.121переводится как «очень», «много», и ξένη, женская форма ξένος – «чужой»,«незнакомый», – что позволяет перевести имя героини как «во многомчуждая», «всем чуждая». Это как нельзя лучше соответствует еевыламывающемуся из социальных и гендерных схем характеру: благороднаянаследница древнего рода, разделяющая обеденный стол с чернью, молодаядевушка, не страшащаяся одиноких ночных прогулок.
Помимо этого, какподчеркивает О. В. Матвиенко, «за героиней тянется особый шлейфассоциаций, связанных с ее языческим именем»284 – именем троянскойцаревны Поликсены, в которую страстно влюбился Ахилл, но был коварноубит во время переговоров о свадьбе. Майринк словно зеркальнопереворачивает образ мифологической предшественницы героини: если вмифе, согласно посмертному велению Ахилла, Поликсена была принесена вжертву на его могиле, то в «Вальпургиевой ночи» она сама требует жертв.
Извоплощения кроткой, покорной женственности Поликсена у Майринкапревращается в амазонку, жаждущую крови, под стать Пентесилее Клейста.Роковая страсть, связывающая героев в соборе, отмечена кровью285,венчается кровью286 и искупается кровью – смертью Оттокара. При этом вконце романа объединяющий их «голос крови» внезапно получаетдополнительное толкование: они – кровные родственники, оба из родаБорживоев. Это означает, что их союз как завершение пути становлениягероя знаменует необратимый крах, поскольку кровосмешение означаеттупик в естественной линии развития рода287.Финал романа, открывающий истину о главных героях, обнаруживаетявные мифологические аллюзии. На протяжении всего романа Майринкподспудно вводит короткие, отрывочные намеки, которые в момент развязки284Там же. С.80.«Повинуясь магическому влечению страсти, они находили друг друга инстинктивно,как бессловесные звери в период течки, которым не нужно заранее уславливаться, потомучто они понимают голос крови» (W, 74).286«Священник, который должен их обвенчать.
(…) Его убьют, как только он закончитобряд» (W, 198, 199).287Мотив инцеста был заявлен Майринком еще в рассказе «Майстер Леонгард»,вышедшем в сборнике «Летучие мыши» (1916 г.) за год до публикации романа.285122связываются в единый мифологический план. В Оттокаре, готовом убитьсвою едва обретенную мать, Заградку, просматриваются черты Ореста,поднявшего руку на Клитемнестру. Сравнению Заградки и вероломной женыАгамемнона способствует внезапно подтверждающаяся городская легенда оспрятанном в подвале ее замка теле убитого мужа: графиню выдаютвнезапно появившиеся из земли над раскопанным мертвым телом тучи мух(которых она так боялась всю жизнь).
Вполне возможно, что мухи в романемыслятся как признак «гниения» века, однако, учитывая явное следованиелогике мифа об Оресте, в них проступают черты Эриний, хтоническихбогинь мести, разгневанных преступлением против крови288. При этомМайринк зеркально «переворачивает» акценты мифа: мухи преследуют неОттокара-Ореста, посягнувшего на жизнь матери, но Заградку-Клитемнестру,убивающую в итоге не только мужа, но и сына.Зеркально «перевернутая» развязка истории героя, нашедшего в итогемать, семью, имя, трансформирует и образ Поликсены, которая вмифологическом аллюзивном плане оказывается Электрой, сестрой Ореста.Страсть возлюбленной вдруг оборачивается сестринской заботой и участием.Это закрепляется в тексте резким изменением стиля ее внутреннегомонолога: вместо страстных, пламенных речей, насыщенных кровавымиметафорами – короткие, порой неоконченные обрывки мыслей; вместоодержимости Оттокаром, желания видеть его в кровавом триумфеувенчанным королевской короной («Оттокар должен быть коронован, как онпожелал этого ради любви ко мне», W, 195) – обеспокоенность состояниемего души («Он ничего не видит и не слышит.
Как во сне. Дай Бог, чтобы егонастигла скорая смерть – прежде чем наступит пробуждение!», W, 202).288Интересно отметить, что в пьесе Ж.-П. Сартра «Мухи» (1943), как известно, Эриниитакже представлены в виде мух. Мы не располагаем сведениями и поэтому не утверждаем,что Ж.-П. Сартр был знаком с романом Майринка, вышедшем в 1917 г., – подобноесовпадение скорее относится к проблеме архетипов как заложенных в коллективномбессознательном культуры первичных образов.123При этом, совмещая в себе как разрушительные, так и созидательныесилы, она успевает осознать себя и как мать, хотя реализация еематеринского начала искажается в «пляске смерти», захлестнувшей Прагу в«вальпургиеву ночь».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
