Диссертация (1101310), страница 5
Текст из файла (страница 5)
7: 222].Что касается религиозных взглядов Жида, то им в автобиографии отводитсяочень важное место. Любопытно, что Жид, которому, как мы увидим, всегдабыло крайне сложно уверовать в Бога и бессмертие, на страницахавтобиографии говорит о своей детской вере в вечную жизнь: «Так, послесмерти отца, хоть я и не был уже маленьким, разве мне не казалось, что умер онне по-настоящему? Вернее, как бы по точнее объяснить мое ощущение – что онумер только для нашей явной, дневной жизни, а ночью, когда я сплю, тайноприходит к матери. Днем я ощущал это смутно, но вечером, перед тем какуснуть, ощущение становилось четким и непреложным» [Жид 2002, Т. 7: 22].Одним из важных свидетельств о характере автора книги является подробныйанализ называемых так самим Жидом его “Shaudern” – особых состояний23детства, близких к истерикам, благодаря которым он видел свою странность,непохожесть на других.Впервые Жид испытал подобное состояние после смерти своего малолетнегокузена, которого, как он описывает, он видел всего два или три раза и ккоторому не испытывал особой симпатии – но как только узнал о его смерти, тоиспытал необъяснимое состояние невероятной печали.
«Мама взяла меня наколени, стараясь умерить мои рыдания; она сказала, что все мы должныумереть, что маленький Эмиль теперь на небе, где нет ни слез, ни страданий...но ничто не помогало, потому что причиной моего плача была не смерть моегомаленького двоюродного брата, а какая-то безотчетная тоска, и неудивительно,что я не мог ничего объяснить матери, ведь даже и сейчас эта тоска остаетсядля меня непонятной. Может быть, некоторым это покажется смешным, нопозднее, мне кажется, я вдруг узнал ее, читая Шопенгауэра» [Жид 2002, Т. 7:105].Второй “Shaudern”, еще более необъяснимый, случился с Жидом черезнесколько лет после смерти отца и на этот раз в самом деле завершился егокриком о собственной непохожести на других: «...Словно внезапно открылсянекий шлюз, и неведомое внутреннее море наконец хлынуло и затопило моесердце; я ощущал не столько грусть, сколько страх, но как я мог объяснить этоматери, которая сквозь мои всхлипывания слышала только, как я с отчаяниемповторяю эти странные слова: “Я не такой как все! Я не такой как все!”» [Жид2002, Т.
7: 105-106].Описывая свой почти физический ужас подростка перед занимавшимисяпроституцией женщинами и пытаясь объяснить читателю особенностисобственной сексуальности, Жид вспоминает о своем пуританском воспитании,которое не дало ему вовремя увидеть собственные сексуальные предпочтенияпо одной ложной причине: он считал свое равнодушие к противоположномуполу добродетелью. «Потом еще много лет эти охотницы внушали мне такойужас, словно грозили облить серной кислотой. Мое пуританское воспитание24довело до крайности мою естественную сдержанность, и я не видел в нейникакогоподвоха.Уменябылополноеотсутствиеинтересакпротивоположному полу… я самодовольно называл неодобрением моюестественную неприязнь и принимал свое отвращение за добродетель… яуступал только детской порочной привычке и оставлял без внимания внешниесоблазны… Порой, когда я начинаю верить в дьявола, …мне кажется, я слышу,как он смеется и потирает руки в темноте» [Жид 2002, Т.
7: 155].Отметим кстати, что использование в книге фигуры дьявола – один изсвоеобразных и довольно примечательных «методов самозащиты», которыеЖид в своей автобиографии применяет. Фигура эта выглядит довольнонеоднозначно; автор, хотя и прибегает к ней, но одновременно окончательновводить ее в повествование избегает (Ф. Лежен в своем исследованиисвязывает такое ее использование с «двусмысленностью» текста автобиографииЖида [ср. Lejeune: 7]). Так, Жид начинает вторую – описывающую свой отходот морали – часть книги со следующего вступления: «И если недавно мнепришла в голову мысль, что без важного действующего лица, дьявола, необошлось в этой драме, я все же поведаю о ней, не допуская вмешательства тойсилы, которую смог распознать лишь гораздо позже» [Жид 2002, Т.
7: 223].Показательно, что работа над автобиографией начинает вестись Жидом в1917 г., сразу вслед за тем, как он в 1916 г. пережил религиозный кризис,который затем угас – и ознаменовался появлением фигуры дьявола в«Дневнике» Жида. Дьявол, как это видно из «Дневника», оказывалсянеизменным препятствием ко всякой духовной работе Жида, постоянно сея вего душе сомнения в ее необходимости.Подробно описываются в автобиографии как эпоха неудачного религиозногообразования Жида, так и годы, когда он был особенно набожным и, будучивлюблен в глубоко верующую Эмманюэль (в автобиографии, как и в «ТетрадяхАндре Вальтера», Мадлен Рондо носит это имя), принуждал себя каскетическим упражнениям.
Как мы видим из автобиографии, в ту эпоху Жид25начинал свой день с ледяной ванны, затем читал стихи из Писания, молился,учился и снова молился. Спал он на досках, а среди ночи просыпался ибросался на колени с тем, чтобы испытать особый «духовный подъем».Не менее подробно описывается в книге и первый отход Жида от веры. Отходэтот был не в последнюю очередь связан с его увлечением искусством ипопаданием в символистские литературные круги.
И крайне важным длянашего исследования представляется звучащее в автобиографии эстетическоекредо писателя:«Я и впрямь покажусь очень глупым, если не объясню эту мою “формулу”. Вто время она была нова для меня и властно завладела моими мыслями. Мораль,согласно которой я жил до тех пор, уступила место более радужному взгляду нажизнь. Мне подумалось, что у каждого, быть может, не один и тот же долг и чтосамого Бога возмутило бы то однообразие, против которого протестует природа,а между тем именно к нему тяготеет христианский идеал, претендующий наобуздание нашей природы… Я убеждал себя в том, что всякий человек, поменьшей мере всякий избранник, должен сыграть на земле свою и только своюроль, не похожую ни на какую другую; и любое усилие подчиниться общемуправилу означало бы для меня предательство; да, предательство, – и яуподоблял его смертному греху, той хуле на Духа Святого, которая “непростится”, поскольку из-за этого предательства личность теряет свое ярковыраженное, уникальное значение, свой “вкус”, а его уже не восстановить.
Вкачестве эпиграфа к своему дневнику, который я тогда вел, я написал эту,неизвестно где почерпнутую латинскую фразу: “Proprium opus humani generistotaliter accepti est actuare semper totam potentiam intellectus possibili”(“Настоящим делом рода человеческого, взятого в целом, является постояннореализовывать все возможные потенции интеллекта”)» [Жид 2002, Т.
7: 216217].Сформулированное Жидом кредо принципиально важно для понимания егожизненной и эстетической позиции и непростого диалога с Полем Клоделем.26Несмотря на уже упомянутую диалогичность, характерную для складаличности Жида, можно смело сказать, что как минимум одного крайне важногоубеждения он придерживался на протяжении всей своей жизни. Самонаписание и издание книги «Если зерно не умрет...» тоже безусловно являлосьодним из способов следования этому убеждению.
В этом смысле стоит сновавспомнить слова Жида о том, что он писал эту книгу для того, чтобы «егообвинили»: свою миссию как писателя он видел именно в отстаивании своегоправа быть непохожим на других. Поскольку особенно принципиальной егонепохожесть была в сексуальной сфере, он счел своим долгом не молчать о ней,а ее защищать – и, разумеется, не только в своих личных интересах, а и винтересах всех тех, кто вместе с ним был в меньшинстве.В своей автобиографии Жид рассказывает о формировании еще одного из еговажнейших убеждений – того трепетного отношения к реальности, настоящемумоменту, присутствию, которое крайне важно для понимания как егохудожественных произведений, так и дневниковых записей. В своей книге Жидпоказывает, что ранний круг друзей-литераторов – да и он сам до своего«преображения» – был довольно далек от такого понимания жизни и ставилискусство выше ее: «Я считал “случайным” (именно этим словом мыпользовались) все, что не является “абсолютным”, все красочное многообразиежизни.
Мои товарищи рассуждали примерно так же, и наша ошибка состояла нев том, что мы пытались извлечь из непролазного хаоса “реализма” какую-товсеобщую красоту или истину, а в том, что мы из предубежденияотворачивались от действительности. Меня спасло гурманство...» [Жид 2002, Т.7: 208]. Очевидно, что «гурманство», о котором здесь говорится – это именно тоотношение к реальности, которое проявится особенно сильно во времяпутешествия Жида в Африку и вызовет написание «Яств земных»;принципиально важно и то, что Жид будет – хотя и безуспешно – напротяжении долгих лет своей жизни пытаться примирить гедонизм схристианской моралью.271.2 «Дневник» Андре Жида: ключевые особенности, вопросы искусства ирелигииСвои дневниковые записи Андре Жид начинает вести в 1887 г., и хотя самоеизвестное прижизненное издание «Дневника» в серии «La Pleiade» (1951 г.)открывается записями только 1899 года, объясняется это тем, что туда вошли невсе существующие дневниковые тетради Жида.Как автобиографии, так и личные дневники принято относить к мемуарнойлитературе.
Дневник сходен с автобиографией в том, что обоим жанрамсвойственны достоверность – то есть отсутствие вымысла – и наличиеподлинной авторской подписи. Дневнику, как и автобиографии, свойственнаретроспективная подача материала, однако дневниковая ретроспективностьреализуется довольно необычно: от дневника, по крайней мере потенциально,ожидается наличие одновременности между переживаемым событием и егописьменной фиксацией. Поскольку на практике такая одновременностьнеосуществима, нормой можно назвать существование крайне небольшоговременного разрыва между ними.
Автобиографии же чаще всего представляютсобой масштабное ретроспективное повествование, построенное по четкомуцелостному плану. «Создатель автобиографии ...подводит самим фактомсоздания подобного произведения своеобразный итог своей жизни, поэтомуописываемые события зачастую происходят за много лет до написания»[Ромашкина].Неразрывнаясвязь с настоящим иотсутствие знанийо будущемобусловливают присутствие в дневнике спонтанной личностной интерпретацииописываемых событий.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
