Диссертация (1101310), страница 29
Текст из файла (страница 29)
– Т.К.) иодновременно сохранять полную свободу, нельзя веровать и делать что хочешь»[Claudel-Gide: 196]. Важно отметить, что для Клоделя Жид на долгие годыостанется не безнадежным грешником (таковым он его считать действительностанет – но позднее), а блудным сыном, похожим на слабых и болезненныхжидовских героев, которого нужно просто наставить на путь истинный,попытаться вернуть в отчий дом. «Мы (члены Церкви.
– Т.К.) нуждаемся в Вас:есть те вещи, которые только Вы один, а не я, ни кто-либо другой, можетепривнести» [Claudel-Gide: 204].Итак, Клодель в эстетике сознательно проповедует – или так, по крайнеймере, об этом заявляет – беспримерный утилитаризм. По его словам,произнесенным при встрече с Жидом 5 декабря 1905 г., эстетика – лишьсредство, подчиненное основной цели – христианской миссии: «Я нисколько недорожу литературной ценностью своих произведений. Фризо, пришедший кБогу через мои драмы и сумевший заметить, что в них неизменнодоминировала религия, первый заставил меня подумать: “Значит, я пишу ненапрасно”. Красота моих произведений имеет для меня то же значение, какоеможет иметь для рабочего осознание того, что он справился со своей задачей; ясделал свое дело настолько хорошо, насколько мог, вот и все; но будь яплотником, я с тем же сознанием стал обрабатывать доску, с каким, занимаясьписательством, я стремлюсь писать хорошо» [Claudel-Gide: 57-58].Это тесно связано с неизменной озабоченностью писателя идеей миссии,апостольства, христианской проповеди.
«Моя единственная забота – пробудитьчеловечество от его угрюмого равнодушия» [Cahiers Paul Claudel I: 141], –говорил Клодель в 1891 г., после написания «Златоглава», своему другу Альберу140Мокелю. Собственный писательский дар для него – специфическая формасвященства (вспомним, что в свое время он намеревался стать монахом), потомуи отношения поэта с народом мыслятся Клоделем по аналогии с отношениямимежду священником и его паствой. С одной стороны, поэт являетсяпредставителем народа, от его лица обращается к Богу – и потому иногдаКлодель утверждает, что художник никогда не должен писать для публики; ондолжен говорить не для нее, а от ее имени.
С другой же стороны, поэт общаетсяс Богом неизменно в присутствии народа – как молчаливого свидетеля, безкоторого не он смог бы исполнить свое священническое предназначение; болеетого, именно его, поэта, голос должен заставить народ проснуться от «угрюмогоравнодушия» – и именно поэтому Клодель считает для поэта допустимым«влиять» на публику.
Р. Флери, исследовательница театральной деятельностиКлоделя, сравнивает нтересовавший Клоделя проект народного театра, которыйбыл бы способен так объединить зрителей, чтобы донести до них христианскуювесть, с апостольским намерением Пьера де Краона из «Юной девы Виолены»расширить хор новой Церкви и усадить в этот хор весь народ» [Fleury: 703].Ясно, что для Жида – чье понимание искусства мы подробно ужерассмотрели и для которого главной его ценностью была полная иисключительная искренность художника – подобная позиция была совершеннонеприемлемой, а потому разразившийся в 1914 г.
конфликт с Клоделембольшого удивления не вызывает, скорее напротив, большее удивлениевызывает вся предшествовавшая ему дружба. Нам представляется важнымвспомнить еще раз основные причины сближения Жида с Клоделем, особенно сточки зрения религиозной.Первая из них, – это, конечно, потребность Жида в разрешении собственныхрелигиозных проблем. Она явственно видна и из его «Дневника»: Жид в периодинтенсивного общения с Клоделем – а также в период своего творческогобесплодия, сомнений и бессонниц оставляет, например, такую запись: «Ещеодин подобный день – и вот я и созрел для религии» [Gide 1951: 234].
К. Саваж141подчеркивает также, что сблизиться с Клоделем заставило Жида, «человекадиалога», именно различие характеров и взглядов: его невероятно привлекаликлоделевские мощь и талант, которых он сам, как ему казалось, не имел. К томуже, его диалектический разум никак не мог жить без собеседника – то есть,противника. «Как бы я занял позицию без противника?» [Цит. по: Savage 1962a: 110].
В одном из писем Жамму Жид оставил крайне характерный пассаж, ещераз характеризующий его неизменную диалогичность: «Как ты не понимаешь,что я ненавижу свою мысль? Я приучаю себя биться с ней» [Gide-Jammes: 189].К тому же, не только в личности, но и в католичестве Клоделя былипривлекательные для Жида стороны: единство общины Римской церкви былодля него порой убедительнее протестантского сектаризма [Savage 1962 a: 113], амораль, особенно в области пола, виделась не столь строгой, как в кальвинизме.Но все же и католицизм был для Жида неприемлемым: он видел в нем как«ложную утонченность обряда», так и самодовольство и узость мысликатоликов, считающих истину своей исключительной собственностью; задевалиего и непростые отношения верующих с наукой [Savage 1962 a: 138].
К тому же,католицизм, как мы уже упоминали, по убеждению Жида, сумел породитьхристианское общество, только уйдя от учения Христа. Протестантизм же, привсей его ошибочности, ассоциируется для Жида со столь любезным емусвободомыслием и любовью к борьбе. Отсюда – замечание Жида на страницахего «Дневника»: «Католичество неприемлемо, протестантизм невыносим. И всеже я чувствую себя глубоко христианином» [Gide 1951: 367].На наш взгляд, в особенностях религиозного поиска своего корреспондентаКлодель не понимал двух принципиальных вещей: ненависти Жида к догмам иего равнодушия к таинствам. Третья же ошибка, совершенная Клоделем,другого порядка – и, вероятнее всего, именно она и стала роковой для ихотношений.
Когда в 1914 г., прочитав пассаж из «Подземелий Ватикана», вкотором из внутреннего монолога главного героя становятся ясны егопедерастические наклонности, Клодель убедился наконец окончательно в142девиантных сексуальных наклонностях и самого автора книги, то первой егореакцией стала отправка предостерегающих писем Ривьеру, Жамму и аббатуФонтену, а затем и самому Жиду; и начиная с этих писем, Клодель говорит сЖидом с позиции моралистической. Именно в этом, на наш взгляд, и состояласамая серьезная его ошибка.Итак, больше всего уязвил Клоделя не сам факт греховности Жида.
Клодельдействительно написал автору «Подземелий…» ряд горячих посланий, пытаясьдоказать недопустимость его сексуальной ориентации. Клодель пишет ему:«Разум и природная честность подскажут Вам, что человек не есть сам по себеконечная цель и тем более таковыми не являются его личное удовольствие инаслаждение. Если сексуальное влечение не ведет к естественной цели, то естьк размножению, оно ошибочно и дурно. Вот единственный верный принцип.Иначе действуешь согласно своим фантазиям» [Claudel-Gide: 220]. Корни грехаЖида, по Клоделю, нужно искать, во-первых, в его протестантском наследии,давшем ему привычку быть самому себе исключительным судьей, а во-вторых,в эстетском аморализме, в «эстетическом очаровании, придающем особый лоски интерес самым неизвинительным действиям» [Claudel-Gide: 220].
Но все-такиКлодель к греху друга довольно снисходителен: так, он вспоминает в письме от9 марта 1914 г. и о собственном греховном падении, и посылает Жиду адресаббата Фонтена, надеясь направить его, наконец, на исповедь. Впрочем,наклонности Жида, согласно Клоделю, разумеется – не более чем болезнь, и нив коем случае не сможет он принять высказывание Жида о том, что «сам Богвписал эту особенность в его плоть» [Claudel-Gide: 219].Самое однако для Клоделя страшное – это аморализм Жида именно какписателя: «Вы берете, таким образом, на себя ответственность за те души,которые развращаете.
Литература порой приносит немного пользы, но особенномного она может причинить вреда» [Claudel-Gide: 221]. Клодель несколько разпопросил Жида изъять сомнительный фрагмент из текста «ПодземелийВатикана»; Франсис Жамм также увещевал друга: «Ты себя опозорил… Беги от143тех нездоровых существ, чьим учеником ты сделался после того как стать ихучителем, и выздоравливай!» [Claudel-Gide: 228]. Однако попытка писателейкатоликов переубедить собрата по перу оказалась, по понятным причинам,напрасной: Жид по-прежнему неизменно считал, что отказ от собственныхвзглядов – это противоречащий его личной творческой задаче путь, и сновавспомнил свой прежний упрек католичеству как религии, всегда знающей «какнадо», религии слишком комфортабельной.«Они (Клодель и Жамм) сочли меня бунтовщиком, поскольку я не смог – илине захотел заставить себя – пойти на эту трусливую капитуляцию, котораяобеспечила бы мне комфорт.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
