Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 18)

…un Démiurge se gaussait de l’humanité en la faisant périr dans les flammes d’un faux Eden, et le Dieu créateur, infini et lointain, assistait impuissant à ce magma de violences, de meurtres, de fureurs génocidaires […].³¹⁶

Наличие сверхъестественной силы, управляющей миром, описано при помощи театральных метафор: история называется «кровавой трагедией»,

«спектаклем насилия», «похоронной мизансценой». Упоминание конца и возобновления мира позволяет сделать вывод о циклической концепции времени. Линейное время истории вписано в вечно повторяющийся цикл жестокости.

Прибытие в Картаго Спящего, относящегося к персонажам-нарушителям границ между мирами, предвещает конец очередного цикла. В своем человеческом воплощении Спящий лишен идентичности (имя Никто), но также личной истории. Отсутствие личной истории ставит его в привилегированное положение для объективного наблюдения за реальностью, но также позволяет ему стать медиумом, видящим всю историю мира, из которой он «помнит» только акты насилия и жестокости, непрекращающиеся войны, сливающиеся в одну апокалиптическую картину:

[…] des cités dévastées par des hordes barbares ; des hommes, des femmes, des enfants parqués dans d’obscures cavernes, entassés dans des catacombes, emprisonnés comme des rats, la proie des flammes, bûchers, immenses torches vives […].³¹⁷

В серии войн выделяются особо значимые для автора: Алжирская война, гражданская война 1990-х годов и период терроризма, войны античного мира (взятие Карфагена римлянами), современные войны (война в Ираке). История, в видении автора, превращается в «кровавую богиню». Тем же

³¹⁶ Ibid. P. 242.

изображением всеобщей жестокости характеризуется роман «Пес Одиссея»:

«крайняя жестокость […] представлена как демонический процесс, который, запустив, более невозможно остановить» ³¹⁸. Но если в романе

«Пес Одиссея» жестокость не выходит за границы Цирты, то в «Синдбаде» жестокость представлена как универсальная характеристика мира.

Пес как персонификация жестокости должен приступить к полному разрушению мира, воспринимаемому как охота, чистка (La Curée). Жестокость должна быть разрушена жестокостью, у которой нет памяти («un fidèle gardien sans mémoire» ³¹⁹), но именно память способна приостановить цикл. Такой вывод можно сделать, обратившись к образу Синдбада, который в отличие от Спящего, наделен не только исторической, но и личной памятью. Пес непрерывно испытывает желание съесть мешающего ему персонажа, но не делает этого, видя симпатию своего хозяина к путешественнику. Память Синдбада подсказывает ему, что после возобновления мира начнется новый цикл жестокости, поэтому просит Спящего «ничего не предлагать взамен». Возможно, Синдбад избран, чтобы остановить цикл истории при помощи актуализации памяти (его рассказ задерживает разрушение мира): «Sinndabaad pouvait-il contrarier le Plan du Démiurge? Pouvait-il empêcher la destruction totale qui grouillait dans le ventre de Chien […]?» ³²⁰. Появление нового наднационального типа идентичности, вобравшей в себя все культуры, могло бы сгладить конфликты, но финал романа не дает конкретного ответа на этот вопрос.

Чтобы избежать жестокости, человечество придумывает уловки, заключающиеся, прежде всего, в физическом уходе, ограждении себя от жестокого мира (enfermement): закрытие границ, закрытая идентичность, изолированная религия, но также «заточение» в виртуальной реальности

³¹⁸ Mathieu-Job, M. Op.cit. P. 342.

³¹⁹ AASM. P.41.

или в замкнутом пространстве (пример подводной лодки). Таким образом, скрыться от жестокости возможно, полностью отказавшись от коммуникации.

Новые технологии прямо или косвенно способствуют замыканию мира на самом себе. Виртуальная реальность (симулякр мира, симулякр общения), создающая иллюзию открытости миру, порождает небытие:

L’univers virtuel n’avait d’autres frontières que sa virtualité. Les plus belles prisons, les plus redoutables, étaient celles que l’on se créait soi-même avec un ordinateur, une connexion Internet, et un oubli certain de la réalité.³²¹

Реальное затворничество связано с образом атомной подводной лодки, мечты всех современных мореходов («tous voulaient se cloîtrer dans un cigare de métal» ³²²), предвестника полного обесчеловечивания мира («l’avenir machine de l’homme» ³²³).

Сам мир часто сравнивается с закрытым пространством, с пещерой, в которой люди питают бессмысленные иллюзии, погрузившись в невежество и фальшивость. Образ пещеры возникает при упоминании Спящих и пса, по легенде, уснувших в пещере, но также употребляется для создания аллегорических и метафорических смыслов. В этом случае автор, несомненно, обращается к образу пещеры Платона:

Notre monde, éclairé au Néant, une Caverne dont les parois reflétaient des images atroces, où les hommes mimaient des actes qu’ils ne comprenaient pas, régis par des pulsions qu’ils revêtaient ensuite du masque de la raison.³²⁴

Пленники пещеры не имеют доступа к правде, поскольку видят только отражения вещей; видимый свет происходит из «небытия», значит, их

знания также сотворены из небытия. В отличие от Платона, автор не показывает пути для выхода из пещеры, но подсказывает читателю несколько направлений для интерпретации своего текста. Отметим, что для передачи этих смыслов Салим Баши вновь прибегает к «универсальному» образу западной культуры, имеющему, однако, и восточные отголоски.

Сожалея об исчезновении интереса к литературе, Салим Баши дает понять, что именно литература могла бы вновь очеловечить мир:

Qu’importent les hommes s’ils ne chantent pas la colère d’Achille ou l’homme aux mille tours ou le Marin de Bagdad.³²⁵

Le marin cherchait la passe pour continuer son voyage vers Itaque. Encore une de ses vieilles histoires qui n’intéressent plus personne […]. La jeunesse préférait les nouvelles technologies au savoir antique.³²⁶

Ulysse se réduisait de nos jours à un virus informatique, un cheval de Troie […].³²⁷

Чтение способно породить смысл, как, например, чтение Синдбада в бессмысленном пространстве виллы Медичи.

Путешествие и познание Другого может стать вторым способом решения проблемы жестокости, поскольку путешествия позволяют непрестанно обновлять свою собственную идентичность:

La véritable chance du Marin, son unique trésor, était sa capacité à se réinventer à travers les femmes et les voyages.³²⁸

Опасность мира заключается в его неподвижности, застывшем состоянии, в его склонности к категоризации, на смену которым должно прийти осознание ценности неопределенности, размытости границ, единичного,

мимолетного, преходящего (как фотография девочки, сделанная в момент творения Истории³²⁹). Застывшее неподвижное состояние подобно смерти или неумелой фотографии туриста («Morts les étudiants pris dans le champ imbécile des photographes du dimanche» ³³⁰). Новое построение истории должно быть основано на живой детали, иначе она всегда будет воспроизводить смерть и небытие.

³²⁹ Ibid. P. 199-200.

2.4. Преодоление границ

1. Культура как принцип синкретичности мира

Путешествие Синдбада нельзя назвать туристическим, несмотря на то, что он посещает туристические места: в своем странствии по Картаго, Европе, Ближнему Востоку, он выбирает культурные ориентиры. Культурно-исторические места воспринимаются как единственно возможный фактор объединения мира в его разнообразии. Заметим, что магрибинская литература часто обращалась к произведениям искусства, открывающим возможность межкультурного диалога:

Осмысление на письме произведений живописи, символическое присутствие некоторых картин и персонажей-художников обращают наше внимание на то, что изобразительное искусство представляется как средство межкультурной коммуникации. […]

Отношение с центром выстраивается посредством зрительного образа, а значит, находится за пределами речевого дискурса.³³¹

Читатель быстро замечает, что у Салима Баши «места» ³³² искусства и культуры связаны с сохранением индивидуальной или коллективной памяти, основы идентичности. Интертекстуальные отсылки служат гарантом передачи памяти:

Каждая местность вбирает в себя общую память культуры, и задача субъекта письма — реактивировать ее в своей индивидуальной памяти. В этом и заключается глубинный смысл постоянных отсылок метонимического характера к интертексту.³³³

³³¹ Ben Abda, S. Op.cit. P. 83.

³³² Место (lieu) — еще одно понятие эстетики Эдуара Глиссана: поскольку понятие нации становится бессмысленным, большое значение приобретает то материальное место, из которого ведется речь. Ср. перевод на французский работы Х. Бхабха «Les lieux de la culture».

³³³ Пьеге-Гро, Н. Op. cit. С.153.

Культурно-исторические «места» часто становятся предлогом для экскурса в историю или критического комментария по поводу состояния современного мира. Так, Опера Алжира-Картаго становится моделью мира, микрокосмом, в котором отражается макрокосм:

[…] l’Opéra figurait autant une scène où s’était donnée la tragédie de La Kahina en 1954, pièce créée en arabe à la veille de la guerre d’Algérie, que l’univers où se jouaient toutes les horreurs […].³³⁴

Эта картина «гигантской пляски смерти» подготавливает следующий эпизод теракта на площади Порт-Саид. Здание Оперы становится связующим звеном Истории, обеспечивая ее преемственность.

Культурная идентичность места, как и самого текста, всегда множественна. С одной стороны, существует внешняя идентичность, доступная «наивному читателю», с другой — идентичность, которую видит читатель искушенный («критический читатель» ³³⁵, по выражению Умберто Эко). Так, в романе туристы представляют собой пример наивных читателей знаков («énergumènes en shorts pourvus d’un appendice photographique»,

«hordes barbares» ³³⁶), воспринимая мир исключительно при помощи стереотипов. Настоящий путешественник-мигрант разрушает стереотипы мест и памяти:

[…] Un peu comme Venise et son pont des Soupirs où s’embrassaient les imbéciles en ignorant que la passerelle servait à emmener les prisonniers aux plombs, voilà pour les soupirs. Pareil pour Paris. Un champ de ruines où l’on avait massacré femmes et enfants en 1871 ; la Seine, une fosse commune où l’on avait jeté des Algériens en 1961 ; le Lutetia, quartier général de la Gestapo et lieu d’arrivée des rescapés des camps. Une ville romantique.³³⁷

³³⁴ AASM. P.39.

³³⁵ Eco, U. Les limites de l'interprétation. Paris: Grasset, 1990. P. 36.

³³⁶ AASM. P.80.

³³⁷ Ibid. P. 218.

Искусство не знает границ между Востоком и Западом; идеальный мир должен быть построен по модели места паломничества мусульман в Пальмире:

Dans le saint des saints, une fresque byzantine représentait Marie, la mère du Christ, et voisinait avec une image d’Al-Lât, divinité païenne.³³⁸

Культурное наследие представлено как объединяющий фактор, не зависимый от лицемерия власти политической и религиозной. Так, Тамара, иудейского вероисповедания, смогла получить сирийскую визу благодаря работнику консульства, считающего, что его страну должен посетить каждый по причине ее богатого культурного наследия. Только искусство полностью открыто для множественности и разнообразия: в музее Дамаса хранится синагога третьего века, сохраненная как «свидетельство культурного богатства региона» ³³⁹. Мирное присутствие Запада на Востоке и Востока на Западе, одного культурного региона в другом (Опера в Картаго, синагога в Сирии) возможно благодаря искусству.

Но искусство также может стать жертвой западной институционализации. Таков пример музея Д’Орсэ, в котором художники, бывшие некогда бунтарями, возведены в ранг «невозмутимых богов» ³⁴⁰. Институционализация убивает художника и произведение, фиксируя их интерпретацию и репрезентацию. На картины больше никто не смотрит, чтобы понять — их идентичность навсегда застыла.

Искусство, но также воображение, способны пересекать институциональные, национальные и культурные границы, стирать границы между различными вероучениями в духе религиозного синкретизма движения нью-эйдж:

³³⁸ Ibid. P. 258.

³³⁹ Ibid. P. 238.

³⁴⁰ Ibid. P. 206.

[…] sinon je me fusse perdu dans les rets d’un songe, confondant les croyances, emportant dans un même filet tous les hommes et les femmes du monde. Dans cet ordre poétique, Mohammad pouvait bien être une incarnation du Christ ou un prêtre nabatéen aux pouvoirs magiques.³⁴¹

Литература, основанная на воображении, помещена все границ и представляет собой лучшее средство достижения идеального состояния соприсутствия всех культур в едином пространстве. Сами методы письма, его форма, способны сопоставить Восток и Запад. Отсюда игра с интертекстами и культурными отсылками: слияние противоположностей (которые, на самом деле, по мнению Салима Баши, таковыми не являются)

— способ избежать конфликта. В то же время, интертекстуальное письмо для автора становится средством «примыкания» не только к миру литературы, но и к «мировой литературе»:

[…] более или менее закодированная игра с читателем […] подчинена некой мотивации и даже необходимости: необходимости освоить территорию, к которой писатель может примкнуть в качестве члена бесконечной цепи. Звенья этой цепи — это имена и произведения, упоминаемые по причине их символического значения, которые позволяют создать равновесие и даже объединить Восток и Запад; границы этой территории, несомненно, не могут обозначаться традиционными культурными или национальными барьерами [...].³⁴²

Характеристики

Список файлов диссертации