Диссертация (1101296), страница 17

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 17)

Итак, западное мышление системы, выражается, прежде всего, в слепой категоризации индивидов, исключая уникальное и индивидуальное:

Toute personne dont l’ancêtre avait posé le pied dans une mosquée était un fasciste en puissance […]. C’était triste d’être balancé dans le même sac en Seine,

²⁹⁶ Ibid. P.126.

²⁹⁷ Ibid. P.174.

²⁹⁸ Ibid. P.175.

²⁹⁹ Ibid.

avec les agitateurs du voile, les dévorateurs du Coran, les septembristes d’Oussama… Mais c’était cela l’Occident, une capacité infinie de faire des généralisations.³⁰⁰

В неугодные категории на Западе попадают иммигранты, идентичность которых определяется исключительно «коллективно»:

Nègre il ne l’était jamais, lui, sauf lorsqu’il s’agissait de renouveler son titre de séjour à la préfecture de police de Paris où sa qualité de Malien devenait essentielle aux yeux des flics et surpassait même sa connaissance du français et ses subtilités. Ce jour-là, parmi tous ses étrangers penauds et inquiets — je me pliais aussi à ce rituel humiliant —, il devenait le Nègre qu’il n’avait jamais cessé d’être et moi l’Arabe au couteau entre les dents.³⁰¹

Отметим, что этот отрывок представляет собой пример использования иронии автором, поскольку нам известно, что малиец Ирод — посредственный писатель, который стремится заработать свой символический капитал на повышенном интересе к франкоязычной литературе. Это усиливает цель высказывания, охватывающего две семантических противоположности: превосходное (то, что сказано) и посредственное (то, что подразумевается) знание французского языка. В результате, происходит усиление смысла: какова бы ни была истинная идентичность человека, для Запада значима лишь его идентичность иностранца, признаки которой определяются на основе фиксированной социальной репрезентации, отражающей точку зрения доминирующей системы мышления.

Размышление о категоризации индивидов, присвоении коллективной идентичности без права выбора, находится в центре социологических исследований, связанных с вопросами иммиграции и национальной идентичности. Показательно, что социологи также предлагают отказаться

³⁰⁰ Ibid. P.211.

³⁰¹Ibid. P.179.

от категоризации индивидуального (в том числе от категорий мультикультурализма, который только укрепляет приятые классификации этносов и наций). Решение проблемы культурного взаимопересечения, по мнению Ж.-Л. Ансельма, могло бы состоять в следующем:

Сохранив за каждым индивидом право свободного выбора идентичности, то есть, отказавшись от приписывания индивиду какой-либо заданной идентичности, даже если эта идентичность метисная, мы откажемся от разделения индивидов, присутствующих на территории Франции, на классы, французов, иностранцев или потомков иностранцев, родившихся на национальной территории, иммигрантов второго поколения, — все эти категории только укрепляют категории расового характера, которые всегда подразумеваются в демографических исследованиях.³⁰²

Угнетение иностранца западной цивилизацией («постколониальный расизм») может быть также рассмотрено в перспективе оппозиции номадизм-оседлость, поскольку оседлость и стабильность всегда стремиться ограничить свободу мобильности и подвижности³⁰³. Власть (государство) как символ оседлости создает препятствия для свободного перемещения (контроль на границах и т.д.):

[…] о какой бы мобильной части населения не шла речь […]; будь то

«мигранты из развивающихся стран», «средний класс метрополии» или

«бизнесмены-путешественники» […], представители оседлого населения создают все более и более сложные механизмы, средства и пространства контроля этих индивидов.³⁰⁴

³⁰² Amselle, J.-L. Black, blanc, beur ou le fantasme du métissage. // Discours sur le métissage, identités métisses / sous la dir. de Kandé, Sylvie. P. : L’Harmattan : 1999.

³⁰³ Ср. Делез и Гваттари: «Одна из главных забот Государства, стремящегося победить как бродяжничество банд, так и номадизм тела, состояла в фиксации рабочей силы, переводе ее на оседлый образ жизни, в

регулировании движения рабочего потока, в навязывании ему каналов и труб, в формировании корпораций в смысле организмов — и, в конечном счете, в том, чтобы полагаться на принудительный труд рабочих, рекрутируемых на местах (тяжелый труд), или же на бедняков (мастерские милосердия)».

Делез, Ж. Гваттари, Ф. Тысяча плато. Капитализм и шизофрения. С.617.

³⁰⁴ Abbas, Y, Op.cit. P. 37.

Номадические фигуры, и фигура «идеального путешественника» — не исключение, противопоставляют частное, индивидуальное, коллективному и категорированному. Не только иммигрант, но и просто мигрант, кочевник

— всегда исключенный из западного общества маргинал:

Фигура кочевника связана с одиночеством, изгнанничеством, миноритарностью. Это Другой, «исключительный индивид», предстающий в различных воплощениях.³⁰⁵

Подмечая актуальные настроения и тенденции франко-парижского центра, Салим Баши говорит о «Других» Запада, объединяя тему жестокости с темой миграции. Но этот писатель «мигритюда» говорит и о жестокости своей второй области идентификации — восточного мира.

1. Жестокость Востока

Восток (Ближний Восток и Магриб) функционирует на основе тех же принципов, что и Запад, переведенных в другой культурный код. Магриб, представленный в романе городом-ризомой Картаго, страдает от собственной жестокости саморазрушения. Надежды на прогресс по западной модели после обретения Алжиром независимости обернулись разочарованием, регрессом и застыванием коллективной идентичности. Отказ от прогрессивного развития не означает обращения к вековым культурным традициям (связь традиции с отказом от прогресса исследует Малика Мокеддем). Напротив, традиции забыты, следы прошлого уничтожены, маркеры исконной восточной идентичности стерты (например, дом традиционного типа, в котором живет бабушка Синдбада

³⁰⁵ Orlando, V. Op. cit. P. 35.

Лалла Фатима — единственный, избежавший полного разрушения; никто, кроме нее не помнит старинных легенд и т.д.).

Состояние стагнации Картаго выражено в романе через диалектику

«старого» и «нового». Стремление к обновлению присутствует в замене названия города: стирание старой идентичности и приобретение новой тем более значимо, что Карфаген, к которому отсылает наименование Картаго, переводится с финикийского как «новый город». Смена названия обозначает не перемену к лучшему, но передачу тяжелого исторического наследия («ville sanctuaire», «civilisation engloutie»). Картаго, Карфаген и Алжир объединяются в измерении нового города. «Je suis un homme neuf dans un pays neuf» ³⁰⁶, — дважды повторяет Синдбад. Однако дальнейшее повествование раскрывает иронию этого утверждения. Новая эпоха по сути ничего не изменила в городе, а Синдбад вовсе не является «новым человеком», то есть, как он утверждает, человеком без памяти. Отказ от памяти также ироничен — Синдбад передает некую навязанную коллективную точку зрения, чтобы лучше ее опровергнуть, показав несоответствие коллективного дискурса действительности. Так, он принимает насмешливый тон, говоря о войне за независимость: «celle avec les martyrs, les héros, les méchants paras…» ³⁰⁷, чтобы затем сравнить ее с новой волной насилия — гражданской войной 1990 годов. На самом деле, Синдбад наделен не только личной, но и исторической памятью: «Je perdais le compte des invasions et confondais les époques. Carthago, cette ville sanctuaire, ne m’aidait en rien lorsqu’il s’agissait de mettre un peu d’ordre dans mes souvenirs» ³⁰⁸.

³⁰⁶ AASM. P.18.

³⁰⁷ Ibid.

³⁰⁸ Ibid. P.77.

Наконец, правомерность использования слова «новый» опровергается картиной города, превратившегося в груды развалин:

Cette Citadelle qui jadis faisait la fierté et la blancheur de Carthago en était devenue la honte, sa face obscure, l’image exacte de sa décrépitude. De ces anciennes ruelles où vivaient les corsaires de Barberousse, il ne restait plus que des pans de murs isolés, des intérieurs détruits, des villas sans plafonds qui ouvraient sur le néant : Pompéi avait de beaux restes en comparaison.³⁰⁹

Алжир-Картаго, превратившись в руины, потерял идентичность как старинного восточного, так и «европеизированного» колониального города, но создать новую современную идентичность ему не удалось. Утраченные иллюзии словно сконцентрировались в символических деталях: туристическом путеводителе, покрытом слоем пыли, заброшенном властями ангаре таможенников: «Voilà vingt ans qu’on promettait de leur construire de vrais bureaux. On les avait parqués au bout du quai, derrière un hangar désaffecté, et on les avait oubliés» ³¹⁰.

Коллективная идентичность традиционно ассоциируется с языком. В поисках новой идентичности Картаго обращается к прошлому, к «языку курайшитов седьмого века» ³¹¹, к истокам ислама, но эта новая идентичность

— идентичность-корень. Она не допускает многообразия и закрыта для Другого: «Parce que si vous ne parlez pas cette langue vieille et oubliée de tous, vous ne survivrez pas ici» ³¹². Однако, при более внимательном рассмотрении, новая языковая идентичность оказывается очередным симулякром: достаточно найти «точное и ясное соответствие на колониальном французском языке», чтобы быть принятым в ряды «честных граждан Картаго». Это двойное возвращение к прошлому (зарождение ислама и

³⁰⁹ Ibid. P.52.

³¹⁰ Ibid. P.22.

³¹¹ Ibid. P.25.

³¹² Ibid.

колониальная эпоха) обозначает ложный поиск истоков и еще раз рисует картину мира, созданного из симулякров.

Обретение независимости было воспринято как конец эпохи, но не как начало новой эры. Обвинение колониального прошлого в бедах настоящего, по мнению автора, занимающего четкую позицию в постколониальном дискурсе, более не имеет смысла. Обыгрывая значение выражения «солнце независимости» (по названию романа Амаду Курума «Les soleils des indépendances»), он говорит об «аде независимости»:

Finis la galère, les champs de coton, la trique et le fouet. […] Vous attendez quoi pour vous réveiller et sonner le tocsin du développement ? Vous avez le pétrole, les pétroleuses, et les gars pour actionner les turbines ! Vous vous entre-tuez en lieu et place de venger l’honneur de l’Afrique, de laver l’affront…

[…] On vivait dans l’enfer de nos indépendances ratées. On s’enlisait.³¹³

Город Картаго представлен как единственный виновник своих бед и состояния стагнации, связанного с потерей старой идентичности и отказом от перерождения в духе времени.

Жестокость Ближнего Востока проявляется в его неподвижной коллективной идентичности, например, идентичности религиозной, сравниваемой с исполнением заранее предписанной роли:

Ces effusions me laissaient froid, comme étranger à cette douleur hors de proportion que je soupçonnais être feinte. C’était cela ce que l’on appelait ferveur, une horrible comédie dont l’acteur devenait le jouet, incarnat si bien son rôle qu’il ne s’en défaisait pas en sortant de scène.³¹⁴

³¹³ Ibid. P. 128.

³¹⁴ Ibid. P. 227.

Политические симулякры Ближнего Востока («rivalités insensées»,

«guerres fantasmées» ³¹⁵) служат для поддержания иллюзии воскрешения

«славного прошлого».

К Востоку Салим Баши предъявляет схожие претензии, что и к Западу, но сам выбор обсуждаемой тематики (проблема иммиграции, постколониальное настоящее Алжира) свидетельствует о соответствии романного дискурса определенному европейскому горизонту ожидания. Тема патологии алжирского общества наиболее полно раскрывается в цикле Цирты («Пес Одиссея», «Двенадцать полуночных сказок»); в романе о Синдбаде эта «патология» приобретает мировые масштабы.

1. Жестокость мира и истории

Объясняя реальность при помощи мифа, автор ставит под сомнение само понятие реальности, открывая возможность многочисленных прочтений текста. Границы мифа, реальности и художественного вымысла становятся полностью проницаемыми. Так, действие романа, которое вписывается в большую Историю, разворачивается на двух уровнях: в реальном и мифологическом мире, где античные божества заменил единый и жестокий Демиург. На границах миров находится целая серия персонажей с двойственной и амбивалентной идентичностью, принадлежащей одновременно двум измерениям, которые мы условно назовем

«человеческое» и «сверхъестественное».

Полюс сверхъестественного измерения — Демиург, управитель мира и двигатель истории в отсутствии Бога. Отсутствие Бога и объясняет чрезмерное присутствие в мире насилия:

³¹⁵ Ibid. P. 237.

Характеристики

Список файлов диссертации