Диссертация (1101296), страница 12

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 12)

В плане рецепции использование автором образов «Тысячи и одной ночи» должно привести в действие у европейского читателя психологический механизм, помещающий персонажа в восточный культурный контекст, поскольку этот сборник сказок является одним из самых известных в Европе произведений восточной словесности: «это единственное произведение арабской литературы, несомненно, являющееся неотъемлемой частью западной культуры» ²⁰³. Кристиан Шоле-Ашур утверждает, что «в "Тысяче и одной ночи" встречаются Запад и арабо- исламский Восток, даже если эта встреча неполноценна в том смысле, что,

²⁰³ Laveille, J.-L. Le thème du voyage dans les Mille et une nuit. Du Maghreb à la Chine. P. : L’Harmattan, 1998. P.11.

"открывая" для себя Восток, Запад прежде всего обращает внимание на свою собственную инаковость и продолжает ее конструировать, как показал Э. Саид в труде "Ориентализм" в 1978 году» ²⁰⁴. Таким образом, мы можем заметить, что уже на уровне этого гипотекста роман представляет собой символическую встречу между Востоком и Западом. С другой стороны, исследователи «Тысячи и одной ночи» доказали, что сам сборник сказок имеет многочисленные источники, вписываясь таким образом в транснациональный мифологический фонд: «в этом тексте присутствует целый комплекс мировосприятий: индийское, персидское, древнегреческое, доисламское […] нередки и древнееврейские аллюзии» ²⁰⁵.

Салим Баши актуализирует сказку о Синдбаде, наполняя ее новыми, современными значениями. Несмотря на то, что новый Синдбад помещен в современный исторический контекст, его цели и побуждения в целом соответствуют целям и побуждениям героя-прообраза (неприятие оседлой жизни). Начало рассказа современного Синдбада повторяет структуру и следует за содержанием оригинала: Синдбад, наследник богатого торговца, растрачивает свое состояние и отправляется в путешествие, чтобы избежать нищеты. Современный контекст заставляет Синдбада отправиться из Алжира на противоположное побережье Средиземного моря в качестве нелегального иммигранта. В романе новый Синдбад охотно сравнивает себя с литературным предшественником и представляет его своим предком в отсутствии каких-либо родственных связей (Лалла Фатима, бабушка, единственный родственник Синдбада, как будет показано позже, не более чем мифологизированная абстрактная фигура).

Отправляясь в Европу, магрибинский персонаж часто едет на встречу с Другим, подвергая серьезному испытанию свою собственную культурную

²⁰⁴ Chaulet-Achour, C. Les 1001 nuits et l’imaginaire du XXe siècle. Paris : L’Harmattan, 2004. P.8.

²⁰⁵ Ibid. С.22.

идентичность. Как показала Салуа Бенабда, франкоязычный роман часто изображает путешествие в Европу, на Запад, как инициацию, попадание во враждебный мир, превращающийся в пространство «внутреннего преобразования», что должно повлечь за собой разрушение или потерю идентичности персонажа. Однако несложно заметить, что в «Синдбаде» центральный персонаж остается самим собой на протяжении всего путешествия. Во-первых, целостность его культурной идентичности поддерживается при помощи идентификации со сказочным Синдбадом (сказочный персонаж не может испытывать проблем идентичности). Во- вторых, его идентичность уже включает в себя мировое культурное наследие: отправляясь в Европу он, по сути, не встречает Другого, но часть себя самого. Об этом говорят круг чтения Синдбада («мировая литература»), его восприятие произведений искусства, саркастическая критика Запада и Востока, которые он рассматривает с точки зрения универсальных ценностей ввиду взаимной жестокости обоих миров. Это превращает центрального персонажа романа в наблюдателя, составляющего отчет о состоянии современного мира, иногда напрямую говорящего от имени эмпирического автора. Однако Салим Баши создает персонажа, обладающего не только абстрактной функцией наблюдателя, но и космополитическим типом идентичности. Носитель этой идентичности больше не делает различий между «здесь» и «там» и способен интегрировать в свою идентичность различные традиции. Эти традиции не входят между собой в конфликт и не разрушают идентичность, частью которой являются. Мотив путешествия и образ главного персонажа, позаимствованные из восточной сказки, становятся отправной точкой для размышления о проблемах современного мира, а в этом заключается основная функция литературного мифа.

Второй очевидный источник Салима Баши — легенда о семи отроках эфесских, принадлежащая одновременно — и отнюдь не в метафорическом плане как в случае с «Тысячью и одной ночью» — христианской и мусульманской, а значит, условно западной и восточной, религиозной традиции. Легенда, изложенная в 18 суре Корана с заглавием «Пещера», дошла до нас в более чем двухстах рукописях, датируемых IX-XIII веками и написанным на восьми древних языках, не считая многочисленных переводов на современные языки. Легенда, отражающая сходные стремления двух религий, по словам Франсуа Журдена, в прошлом имела немаловажное значение как в христианском, так и в мусульманском мире, и в настоящее время может послужить основой для построения диалога двух религий и двух культур: «Столь влиятельная в прошлом традиция, в настоящее время практически преданная забвению, в контексте неизбежности развития диалога между христианами и мусульманами заставляет нас вновь обратить на себя внимание» ²⁰⁶. Выбрав именно эту легенду для построения одной из основных сюжетных линий, Салим Баши с первых страниц вводит в роман символику встречи и диалога христианского и мусульманского мира, диалога, направленного, в итоге, на полное слияние культур. Кроме того, следует отметить, что близость христианской и мусульманской традиций неоднократно подчеркивается на страницах романа, например, когда речь идет о цвете одежды женщин Картаго: черный и белый — «два цвета траура» ²⁰⁷ христианства и ислама.

Легенда о спящих отроках эфесских, составляющая в переработанном виде одну из основных линий романа, отражает гонения на христиан в III веке. Каркас легенды, дошедшей до нас в нескольких вариантах, представляет собой историю о нескольких (чаще говорят о семи) молодых

²⁰⁶ Jourdan, François. La tradition des Sept Dormants. Une rencontre entre chrétiens et musulmans. Paris : Maisonneuve et Larose, 1983. P.14.

²⁰⁷AASM. P.38.

людях, возможно, приближенных короля Деция, которые вынуждены покинуть город, скрываясь от преследований, причиной которых является их вера в единого Бога в преимущественно языческом окружении. Они прячутся в пещере — в некоторых вариантах их сопровождает встреченная по дороге собака пастуха, — где их настигает посланный Богом сон, которой продлится несколько веков (по некоторым источникам, 309 лет). Один из Спящих после пробуждения идет в город за провизией, но не узнает знакомых мест: за время их сна город принял христианскую веру. Не желая более оставаться в этом мире, отроки молят Бога о вечном сне и засыпают навсегда. По словам исследователя сказания Франсуа Журдена, священные тексты христиан и мусульман, не говоря о догматических различиях, часто сближают мотивы сна и смерти, пробуждения и воскрешения, поэтому пробуждение Спящих можно интерпретировать как метафору воскрешения. Легенда была призвана доказать верующим существование воскрешения, укрепить их веру в Бога и во всеобщее воскрешение перед Страшным судом.

Салим Баши предлагает свою собственную интерпретацию сюжета. Один из пробудившихся отроков становится вестником Страшного суда, который ассоциируется не с пробуждением умерших, а с разрушением мира и его последующим возрождением. Спящий (Dormant) — загадочный персонаж, прибывающий в Картаго, город, который раньше назывался Алжиром: история последнего из Спящих отроков, наблюдающего за жизнью города, покинутого им по время алжирской антиколониальной войны, играет роль рамочного рассказа, внутри которого разворачивается история нового Синдбада. Спящий Салима Баши полностью лишен идентичности, его называют Personne — Никто, «господин из Небытия»; у него нет возраста и личной памяти, благодаря чему он становится хранителем памяти коллективной, памяти прошлых веков, история которых, согласно концепции романа, была отмечена крайней жестокостью. Легендарный

абстрактный образ Спящего позволяет автору ввести в роман тему Времени, Истории, Памяти, космогонические и эсхатологические мотивы. Этот источник-гипотекст обосновывает метафизическое размышление о прошлом, настоящем и будущем мира.

Нельзя не отметить еще одну важную деталь: Никто — одно из имен Одиссея. Аллюзия очевидна, поскольку это имя дано Спящему полицейским, знакомым с греческой мифологией: «Lui, c’est Achille; moi, Patrocle. Ou Castor et Pollux […]… vous pourriez être… tenez, laissez-moi réfléchir… Personne!» ²⁰⁸. Если Синдбад путешествует в пространстве, то Никто, новый аватар Одиссея, перемещается из эпохи в эпоху. Однако не только образ Спящего, но и образ самого Синдбада переплетается с легендарной фигурой греческого героя:

Mais Sindbad échappait au conteur […] comme jadis il avait échappé à l’homme-singe […] : il lui crevait les yeux comme Ulysse son Cyclope et s’évadait avec ses compagnons suspendu à la toison d’un mouton ; et le peintre d’idoles le voyait fuir de loin en loin pour aborder à Bassora et revenir enfin, plein d’usage et raison, mourir parmi les siens […].²⁰⁹

Хотя речь идет о Синдбаде — сказочном персонаже, двойнике героя, мы можем проанализировать прием, который использует автор, чтобы создать иллюзию слияния двух персонажей. В одной фразе наблюдается чередование элементов, относящихся к Синдбаду и к Одиссею, причем второе упоминание Одиссея — скрытая цитата из стихотворения Дю Белле. Таким образом, можно сказать, что в романе присутствуют одновременно несколько Одиссеев и несколько Синдбадов, что усиливает его полифоническую структуру.

²⁰⁸ AASM. P. 22.

²⁰⁹ Ibid (Здесь и далее подчеркивание мое — Н.Б.). P. 141.

Синкретизм — соприсутствие различных смыслов — одна из основных черт письма Баши. Приведем еще один пример: пес, следующий за Спящим,

— это одновременно и пес Одиссея, и пес из легенды о семи отроках, и Цербер, хранитель загробного мира («Chien, qui connaissait les Enfers, ne voulait pas y retourner» ²¹⁰). Пес Спящего, как и его хозяин «не имеющий возраста», описывается как инфернальное существо («créature concoctée dans les entrailles du monde, une forgerie diabolique», «la Chose affamée»), функция которого — поглотить мир и человечество. Зло, наполняющее мир, должно быть разрушено при помощи зла, олицетворением которого и является Пес. Тема воскрешения, стоящая в центре сказания о семи отроках, заменяется темой искупления и Страшного суда, который так и не появится на страницах романа (последняя фраза романа: «Chien était affamé et avait hâte que l’heure du Rassemblement sonnât» ²¹¹). Соединяя воедино множество мифов и дополняя их авторским вымыслом, Салим Баши затягивает клубок мифологических и литературных интерференций, превращающийся в единое синкретичное целое.

Помимо этого, в романе у Пса есть особая функция: наименование персонажей и раскрытие их истинной сущности при помощи символики имени. Так, с точки зрения Пса Спящего зовут Уууууругарри (Oooourougarri), а Синдбада — Синндабааад (Sinndabaaad). Удлинение имен представляет собой библейскую аллюзию, вызывающую в памяти образ Авраама, «отца множества народов» (Быт. 17). Эта аллюзия позволяет интерпретировать образ Спящего-Уууууругарри как образ Отца в психоаналитическом смысле, тем более что речь идет о персонаже, пришедшем с вестью о Страшном суде и конце света (тирания фигуры Отца). Синндабааад может рассматриваться как образ сына, который

встречает отсутствующего Отца (у Синдбада действительно нет отца: он пропал во время Алжирской войны, «похищенный богами эпохи» ²¹²). О возможности подобной психоаналитической трактовки романа говорит Али Шибани²¹³.

Взаимное наложение нескольких планов — древнегреческих легенд, восточных сказок, христианской и мусульманской традиции, намеренные психоаналитические аллюзии — превращают роман в «привилегированное место встречи» культур. Скрытый гипертекстуальный слой повествования разрушает границы Востока и Запада, являющихся в общепринятом представлении антагонистическими мирами. Апеллируя к различным культурным традициям и их образам, Салим Баши использует одновременно несколько «резервуаров», «зон идентификации», имеющих одинаково важное значение для романа. «Мировые» (избранные), в некотором смысле «универсальные» с европейской точки зрения образы Синдбада и Одиссея позволяют автору говорить на одном языке с франко- парижским центром. Используя эти понятные европейскому читателю литературные мифы для экономии смысла, Салим Баши стремиться примкнуть к мировому уровню литературы.

1. Построение пространства: Картаго как город-ризома

У путешествия Синдбада есть точка отсчета: его родной город — Картаго, аватар Алжира («Jadis la cité s’était appelé Alger» ²¹⁴), который посредством метонимии представляет всю страну («pays où il ne fait pas bon vivre» ²¹⁵).

²¹² Ibid. P.77.

Характеристики

Список файлов диссертации