И.И. Панаев как литератор (1100672), страница 4
Текст из файла (страница 4)
Егоученики, и Панаев больше других, оказались гораздо более уязвимы:оспаривая их, было проще отождествить материализм как мировоззрение сбытовымцинизмом,расчетливостью,озабоченностьсоциальнымивопросами – с озабоченностью «комфортом». В «Современнике», журнале,основой репутации которого были воспоминания о социалисте и разночинцеБелинском, Алмазов-Благонравов видит «дендизм», плохо сочетающиеся слевой идеологией.
Желая унизить «Современник», Григорьев объявляетфельетоны Нового поэта сутью этого журнала: «Не шутя, это главный отделСовременника. В нем выражается дух, направление и взгляд на литературу …и науки, и критика, и даже отчасти русская словесность существуют в немтолько для проформы. Журнал Современник собственно заключается вНовом поэте» [Москвитянин, 1852, №17. Отд.5, с.125].Журнальная война, принимавшая самые резкие формы, была прервана«Москвитянином» в 1853 году. Б.Алмазов по поводу фельетона Нового поэта«Канун нового 1853 года, кошмар в стихах и в прозе» (в которомлитературные произведения, появившиеся в 1852 г., изображались в видегротескных танцующих чудовищ) говорит, что «надоело смотреть на тунебрежную позитуру, которую принимает Новый поэт пред лицомлитературы.
Он при каждом слове хочет показать, что она ему наскучила, чтоон ее не любит и что он светский человек, а не литератор... Для того, чтоб19писать о чем бы то ни было умно, дельно и верно, нужно хорошо знать то, очем пишешь. Но можно ли знать предмет, относясь к нему с невниманием идаже презрением? Мы от души советуем Новому поэту перестать писатьфельетоны» [Москвитянин.
1853, №1, отд.5, с.232]. И «Москвитянин»демонстративно прекращает упоминать об «исписавшемся» фельетонисте,зато чаще, чем раньше, обсуждает Панаева-беллетриста.Журнальную войну за поэзию Григорьев уже в начале 1853 г. поминаеткак дело давнее, причем признается, что «Москвитянин» остался победителем[1853, №3, отд. 5, с.119].В третьей главе, «Черты журнальной поэтики в различных жанрах»,речь идет о фельетонной по своей сути поэтике изображения реальных лиц ио том, как она проявилась в беллетристике Панаева, в том числе в такихжанровых формах — например, в повести — которые, согласно давноутвердившимся эстетическим догмам, требуют не копирования фактов, аобобщения, вымысла.
Не случайно, что в итоге наиболее удачной прозойфельетонистаПанаеваоказалисьвоспоминания,естественнопредполагающие более или менее непосредственное описание реальности.Склонность Панаева часто возвращаться в произведениях разных жанровк изображению одних и тех же реальных лиц и ситуаций предоставляетисследователю данные, интересные в теоретическом отношении и, междупрочим, помогающие понять мемуары Панаева. Одно и то же изображается вразных текстах по-разному, что определяется и различными возможностямижанров, и тем, как менялся с течением времени сам Панаев и его окружение.Здесь мы, не претендуя на полноту описания материала, который ещеждет работы комментатора, также преимущественно заняты разборомконкретного случая: тем, как различно Панаев, неоднократно обращавшийсяк фигуре кумира своей юности Н.В.Кукольника, изображал его в разныхжанрах: повести, очерке и воспоминаниях.20Лично хорошо знакомый с Н.Кукольником, Панаев писал о немнесколько раз, подробнее всего в относительно ранней повести «Белаягорячка» (1840), знаменитой «Литературной тле» (1843), в неопубликованномфельетоне 1854 г.
«Очерки подземной литературы. Литературный вечер»(1854, текст приводится в приложении к нашей работе), в фельетоне 1855 г.«Литературные кумиры, дилетанты и проч. (Из моих воспоминаний)» и,наконец, в воспоминаниях.В параграфе 1, «Повесть», рассматривается «Белая горячка», гдеКукольник — прототип отрицательного персонажа, соблазняющего главногогероя и повинного в его гибели. Рябинин — самая сложная версияизображения Кукольника у Панаева, здесь объединены черты, обычнопризнаваемые взаимоисключающими: Рябинин не только много говорит освятыне искусства, но и обосновывает святостью искусства право художникана материальные блага и даже на то, чтобы сколь угодно циничнопользоваться другими людьми.В очерках и фельетонах Панаева (параграф 2 – «Очерк и фельетон»)Кукольник —Кукушкин,Кокушкин(«Литературнаятля»,«Очеркиподземной литературы»), безымянный литератор (фельетон из «ЗаметокНового поэта», опубликованный в «Современнике» за 1855 год, №12).
ЕслиРябинин был подан всё-таки как вымышленный персонаж и его авторпретендовал на некоторое обобщение, то в очерке и фельетонах намеки наопределенное, реальное лицо вполне прозрачные, много узнаваемых черт,например, вражда к Пушкину, уверенность в себе как достойном соперникеПушкина. Как и Рябинин, персонаж окружен поклонниками, как и в «Белойгорячке», он пьет, только пьянство и высокопарные речи об искусствеописываются гораздо конкретнее и гротескнее, чем в ранней повести. Самаясущественная разница между более ранней повестью и несколько болеепоздними журнальными текстами состоит в том, что теперь Панаев резко21разводит во времени те черты персонажа, которые в повести существовалисинхронно. Если Рябинин одновременно произносит патетические речи обискусстве и циничные — о деньгах, то Кокушкин и персонаж «Заметок»сначала говорит исключительно об искусстве и только потом, спустя многолет, опустившись, начинает рассуждать о деньгах6.Параграф 3 — «Воспоминания».
В «Литературных воспоминаниях»Панаева (1860 - 1861 гг.), где Кукольник впервые оказывается назван поимени, упоминается многократно и описывается подробно, — мотив«кования деньги», например, исчезает вовсе. Здесь Кукольник остается6«Литературная тля» - пожалуй, из самых известных произведений Панаева, так чтонет необходимости напоминать о ней в деталях. В фельетоне 1854 года «Очеркиподземной литературы», который мы приводим в приложении, Кукольник-Кокушкинизображен примерно так же, как и в фельетоне 1855 года, только несколько подробнее.Поскольку «Очерки подземной литературы» никогда не публиковались, позволим себездесь большую выписку: «Кокушкин, с распухнувшим лицом и грубым голосом,нисколько не походил на тот идеал, который составляли себе неопытные и никогда невидавшие его читатели его литературных произведений, воображая его каким-тотрубадуром или туманным певцом возвышенной, отверженной страсти и непризнанныхтолпою борений гения с гнетущими его обстоятельствами.
Такова была темамногочисленных первоначальных его вдохновений, излившихся в различных формах. Слетами он поостепенился, принимался за издание двух или трех журнальцев, не имевших,впрочем, подписчиков и потому вскоре им покинутых; стал писать бесконечные романы итяжеловесные повести в легком роде. Слава изменила ему так же, как и воспетым имгероям, и один журнал (возлагавший все свои надежды для приобретения подписчиков наодно из неизданных творений Кокушкина, которое он неисчислимое количество раз читалв рукописи одним знакомым), крайне был удивлен тем, что это любимое чадо фантазиипоэта не только на одно из неизданных творений Кокушкина, которое он неисчислимоеколичество раз читал в рукописи своим знакомым), крайне был удивлен тем, что этолюбимое чадо фантазии поэта не только не произвело никакого эффекта на публику, нодаже никто, исключая тех, кому о том ведать надлежало, не подозревал и о напечатаниисего создания.
В последнее время Кокушкин женился, перестал почти писать и сталпридавать гораздо более веса своим служебным и другим, более положительным, чемвыходки на судьбу и людей, занятиям, которые, впрочем, и принесли ему гораздо болеевыгод, чем его поэтические бредни. Из всех пленительных привычек вдохновенной своейюности Кокушкин сохранил только привязанность к круговой чаше, ибо хотя онприближался к вратам храма славы, сопровождаемый огромным и грузным кортежем,составленным из жертвоприношений девяти музам, но все-таки они были ничтожны всравнении с обильнейшими жертвоприношениями, совершенными и совершаемыми им вчесть румяного Вакха».22«отрицательным персонажем», но теперь для того, чтобы его осудить иосмеять, оказывается вполне достаточно ложноромантического пафоса егоречей, неадекватной самооценки и богемных привычек. Такого родаизменения трудно объяснить, скажем, жанровыми различиями произведенийили (поскольку речь идет об описании реального лица) тем, что Панаевузнавал о Кукольнике что-то новое.
Судя по всему, среди панаевскихизображений Кукольника, как ни странно, персонаж повести не тольковариант самый сложный, но и наиболее близкий к реальному Кукольнику.Как же всё-таки можно объяснить отказ Панаева-мемуариста от описанияважной и хорошо известной особенности поведения Кукольника?К шестидесятым годам по сравнению с началом сороковых изменилисьценности литературной среды, к которой принадлежал Панаев, наборзапретов, представления о дурном, разделявшиеся потенциальным читателем.Подчеркнутый практицизм, который шокировал когда-то в Кукольнике,перестал восприниматься как нечто аморальное и невозможное для человекаискусства.
Причем практицизм оценивался как правильная жизненнаяпозиция именно в кругу «Современника»: по крайней мере, такая репутация удеятелей «Современника» сложилась в глазах посторонних наблюдателей, иосуждать чужой прагматизм на страницах «Современника» для Панаеваоказалось, видимо, невозможно.Случай с Кукольником характерен, на наш взгляд, для творчестваПанаева. Наиболее органичные для него жанры – очерк и фельетон,изначально ориентированные на изображение реальных лиц, и такая«документальность»сталадоминирующейчертойпоэтикиПанаева-беллетриста.
Сам он ее хорошо осознавал и в поздней повести «Внукрусского миллионера» (тоже насыщенной узнаваемыми лицами, включаямать самого Панаева) прямо говорил, что не претендует на «творчество»,«художественность», предлагает лишь «листки из воспоминаний». Слово23«воспоминания» часто оказывается элементом авторского определения жанраочерков и повестей Панаева. Из всего этого следует, в частности, чтобеллетристика Панаева, после того как ее документальная основа будет вбольшей степени, чем сейчас, прояснена для исследователей, сможетоказаться (как мыпопытались показать в случае с Кукольником)дополнением к известным «Литературным воспоминаниям» Панаева иисточником, позволяющим оценить степень их достоверности.В заключении делаются следующие выводы:Прозаические произведения Панаева имеют много общих черт,несмотря на то, что принадлежат к разным жанрам (повести, очерки, роман,воспоминания) и резкий «переход от романтизма к реализму» всегда считалсязаметной чертой литературного пути этого автора.Эти устойчивые черты определяются «дагерротипностью» талантаПанаева, который уже в своих ранних, романтических произведенияхописывал внешний, материальный мир, быт (в частности, костюм) более яркои подробно, чем психологию персонажей, и проявлял особенно внимание ксоциально значимому еще до того, как оформилась идеология «натуральнойшколы».
В сороковые годы в рамках «натуральной школы» Панаев развиваетте способности, которые проявились в его творчестве уже в тридцатые годы.Еще одна важнейшая и устойчивая черта прозы Панаева — установкана использование документального материала, изображение реальных лиц, нетолько в воспоминаниях или в фельетонах, но и в беллетристике. Дальнейшееисследование прозы Панаева с этой точки зрения — очевидная научнаязадача, решение которой может дополнить наши сведения об историирусской культуры XIX в.Связь русского физиологического очерка с очерком французским болеесложна и существенна, чем принято писать: анализ очерков Панаеваобнаруживает не просто ориентацию на французский очерк как на жанровый24образец, но, во-первых, конкретные межтекстовые связи, и, во-вторых,сознательный диалог и даже спор русского писателя со своими французскимипредшественниками.Панаев, к роли которого в «Современнике» историки литературы всегдаотносились с некоторым пренебрежением, тем не менее своими фельетонамиНового поэта в значительной степени формировал в первой половинепятидесятых годов представления о своем журнале.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
