Диссертация (1098064), страница 59
Текст из файла (страница 59)
1990; с. 122].Видимо, речь идет о «петербургской повести» – авторском определениижанра «Медного всадника»:Не знаю, повесть ли была так коротка,Иль я не дочитал последней половины?..На бледном куполе погасли облака,И ночь уже идет сквозь черные вершины… [Анненский И.Ф. 1990; с. 121].К юбилейным торжествам 1899 года Анненский выпустил отдельнымизданием брошюру «Пушкин и Царское Село», в которой писал: «Есливнимательно приглядеться к ранним одам Пушкина, вдуматься в эту величавуюкрасоту, которая когда-то пленяла и даже трогала, а теперь кажется условной ихолодной, то мы найдем в ней не только дань гениального юноши своему веку,воспитанию и возрасту.
Кто-то говорил, что он глубже чувствует красотытрагедий Расина, когда думает о них, стоя на веранде Версальского дворца, в видуперспективы величавых аллей и строгой гармонии этих искусственных групп…»[Анненский И.Ф. 1979; с. 308]. Сознание человека изменилось с тех пор, иПушкин смог уловить эту перемену в образе бедного Евгения или СамсонаВырина, но все же он остался верен «величавым образам, которые так бесконечноразнообразны на страницах его поэзии» [Анненский И.Ф. 1979; с.
308]. Возможно,285эти размышления Анненского и являются источником его лирического образаПушкина – полустатуи, получеловека.В стихотворении «Расе». Статуя мира» автор провожает поэзию статуй,прощается с лиризмом созерцательности, который был близок человеку впрошлом. Современника жизнь терзает так яростно, что инстинкт самосохраненияоказывается актуальнее мыслей о вечности.
У лирического «я» внутреннийотклик вызывает не «величавость» камня, а вид поврежденной мраморной фигурыс опущенным факелом, и он сострадает.<…> Одни туманы к ней холодные ласкались,И раны черные от влажных губ остались.Но дева красотой по-прежнему горда,И трав вокруг нее не косят никогда.Не знаю почему – богини изваяньеНад сердцем сладкое имеет обаянье…Люблю обиду в ней, ее ужасный нос,И ноги сжатые, и грубый узел кос.Особенно, когда холодный дождик сеет,И нагота ее беспомощно белеет…О, дайте вечность мне, – и вечность я отдамЗа равнодушие к обидам и годам [Анненский И.Ф. 1990; с. 122].Новая эстетика, признав право художника на индивидуальную фантазию,отождествив вечность и миг, далеко отошла от «строгой красоты» прошлых эпох.Об эстетическом идеале минувших времен Анненский пишет в связи сцарскосельскими впечатлениями Пушкина: «Именно здесь, в этих гармоническихчередованиях тени и блеска; лазури и золота; воды, зелени и мрамора; старины ижизни; в этом изящном сочетании природы с искусством Пушкин еще на порогеюношеского возраста мог найти все эти элементы той строгой красоты, которойон остался навсегда верен и в очертаниях образов, и в естественности переходов,и в изяществе контрастов <…>, и даже в строгости ритмов (например, впятистопных ямбах «Бориса Годунова», где однообразная и величавая плавностьдостигается строгим соблюдением диерезы после четвертого слога)» [АнненскийИ.Ф.1979;с.308].ВпоследующихтрилистникахАнненскийбудет286констатировать разрушение человеком внешних границ, норм, иерархий иразмышлять о внутренних эстетических и этических последствиях этихсвободолюбивых жестов.Итак, постепенно в нас развивается способность творческого переживаниянаряду с реалистическим.
В науке и искусстве интеллектуальные состоянияфиксируются, и со временем естественным для людей становится пространство,альтернативное «миру вещей», мы имеем в виду действительность нашегосознания.2. 3. 3. Трагизм самосознания: отпадение «я» от мира вещей и людейЗавершаются «Трилистники» нарастающим ощущением нравственноговозмездия, чувством отпадения от целого, трагедией самосознания героя,попавшеговловушкусозданныхкультуройэтическихиэстетических«абсолютов» [Анненский И.Ф. 2003; с. 44].
Так их называл Анненский, мы же всвою очередь воспользуемся термином «схематизмы сознания», введенным вфилософию и психологию коллективом известных ученых (М.К. Мамардашвили,Э.Ю. Соловьев, В.С. Швырев) [См. об этом: Мамардашвили М.К. и др. 1972]. Обремени,котороевзваливаетсянасовременникадушевнымгрузомнакопившегося, Анненский писал: «Никому из нас не дано уйти от тех идей,которые, как очередное наследие и долг перед прошлым, оказываются частьюнашей души при самом вступлении нашем в сознательную жизнь» [АнненскийИ.Ф.
1979; с. 411]. К третьей группе трилистников, с усиливающимсяироническим и трагическим началом, мы относим следующие минициклы:«Трилистникизстаройтетради»,«Трилистниктолпы»,«Трилистникбалаганный», «Трилистник весенний», «Трилистник шуточный», «Трилистникзамирания», «Трилистник одиночества».Человек, вкусивший свободы, отказывается признавать границы ритмов,искусств, культур, а затем подвергает сомнению непреложность моральных норм.Ответная реакция на индивидуализм – ослабление духовной связи «я» сколлективом, возникновение феномена «массового сознания», с его парадигмой287готовых смыслов («Трилистник толпы»).
Мыслящий человек воспринимаетповедениетолпыкакискушающееначало(«Трилистникбалаганный»).Заключительным аккордом в последнем трилистнике звучит переживаниесверхчеловека,достигшегомежзвезднойвысотыдухаикосмическогоодиночества («Трилистник одиночества»). Но и в ситуации отпадения от «чашиколлективного мыслестрадания» [Анненский И.Ф. 1979; с. 477] наше «я» неперестает инстинктивно желать близости с сознанием Другого («Дальние руки»).К цельности мировосприятия, основанной на природном ритме ивоплощенной в системе мифологических взглядов, возврата быть не может:языческих богов сменили «схематизмы сознания», из которых самым тягостнымстало «маниакальное» чувство времени, страх его необратимости.
Развиваятворческие возможности и радикально преобразуя окружающее пространство,человек взял на себя большую ответственность за происходящее. Как следствие –влирическом«я»нарастаетощущениенадвигающегосявозмездиязапреступление границ природы («Трилистник из старой тетради»). В статье«Бальмонт-лирик» Анненский говорит о естественном трагизме современногосознания, одним из источников которого является неистребимая этическаясоставляющая переживания: «Другая реальность, которая восстает в поэзииБальмонта против возможности найти цельность, это – совесть» [Анненский И.Ф.1979; с. 110].
Думаем, что актуальность «другой реальности» острее многихпредставителей поколения чувствовал сам Анненский, создавший «Старыхэстонок» («Сон всегда отпускался мне скупо, / И мои паутины так тонки… / Нокак это печально… и глупо… / Неотвязные эти чухонки…» [Анненский И.Ф.1990; с. 204]).Трилистник, на наш взгляд, также связан с размышлениями Анненского огоголевском творчестве. В стихотворения помещены аллюзии на образы из«Мертвых душ», которые поэт считал вершиной «художественного идеализмаГоголя»: часы с розаном в доме Коробочки, путь Чичикова по глухим российскимдорогам, умирающая душа Плюшкина в образе его дома и сада.
В статье«Художественный идеализм Гоголя» Анненский пишет об этапах восхождения288художника к «эстетическому идеализму» поэмы о России: «Отчего самый комизмбыл так светел и чист в «Вечерах» и стал так мрачен и так грозен в «Вии»? Уж немелькает ли перед нами в гибели наивной сказки первый призрак ужасовмистицизма, не прозвучала ли в «Вии» первая угроза из того сурового царства кари воздаяний, откуда позже полумертвого Гоголя оглушали анафемы ржевскогоСавонаролы?..», «<…> не «скучно» и не «страшно», а «стыдно» будет Гоголю в«Ревизоре» и «Шинели».
Присутствие «призрака больной совести» [АнненскийИ.Ф. 1979; с. с. 221, 223, 101] объединяет стихотворения в «Трилистнике изстарой тетради».В «Тоске маятника» часть часового механизма напоминает юродивого,роль которого в отечественной культуре – пробуждать в людях нравственноечувство, быть «маятником» коллективной совести. А. Кушнер считает, чтоАнненский создал «подновленный» вариант стихотворения А.К. Толстого «Что загрустная обитель…» (1856) [Кушнер А. О 1996].<…> Да по стенке ночь и день,В душной клетке человечьей,Ходит-машет сумасшедший,Волоча немую тень.<…> Ходит-машет, а для тактаИ уравнивая шаг,С злобным рвеньем «так-то, так-то»Повторяет маниак…Все потухло.
Больше в ямеНе видать и не слыхать…Только кто же там махатьПродолжает рукавами? [Анненский И.Ф. 1990; с. 123–124].Внешняя картинка у Анненского сменяется описанием внутреннегосостояния лирического «я»: свой четкий ритм отбивает маятник совести, еготолчки выражены повторами в последних строках («Картинка»).<…> Глядь – замотанная в тряпкиАмазонка предо мной.Лет семи всего – ручонки289Так и впилися в узду,Не дают плестись клячонке,А другая – в поводу.Жадным взором проводила,Обернувшись, экипажИ в тумане затрусила,Чтоб исчезнуть, как мираж.И щемящей укоризнеУступило забытье:«Это – праздник для нее.Это – утро, утро жизни» [Анненский И.Ф. 1990; с. 124–125].В стихотворении «Старая усадьба» поэт обращается к мотивам волшебнойсказки, которые не раз возникали в его предыдущих трилистниках («Трилистниксумеречный», «Трилистник огненный», «Трилистник тоски»).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
