42223 (Славяно-русская палеография), страница 2

Описание файла

Документ из архива "Славяно-русская палеография", который расположен в категории "контрольные работы". Всё это находится в предмете "иностранный язык" из раздела "Студенческие работы", которые можно найти в файловом архиве Студент. Не смотря на прямую связь этого архива с Студент, его также можно найти и в других разделах. Архив можно найти в разделе "контрольные работы и аттестации", в предмете "иностранный язык" в общих файлах.

Онлайн просмотр документа "42223"

Текст 2 страницы из документа "42223"

Вопрос о том, что древнее — кириллица или глаголица, до сих пор не решен окончательно. Некоторые ученые, как, например, советский литературовед и историк культуры Д.С. Лихачев, полагают, что господствующей кириллица стала лишь в относительно едином раннефеодальном Древнерусском государстве. До этого кириллица и глаголица, так же как и другие алфавиты, могли существовать одновременно. В целом же большинство ученых считает, что глаголица возникла раньше кириллицы.

С начертанием букв кирилловского алфавита и глаголицы студент может ознакомиться по указанному учебнику Л.В. Черепнина (с. 96—98).

Важной задачей палеографии является изучение книжного дела на Руси (материалов и орудий письма)—4-й вопрос плана. Это необходимо знать для правильной датировки и установления подлинности исторических документов.

Материалом для большинства письменных памятников до XIV в. служил пергамент, а в быту употреблялась береста. Слово «пергамент» входит в употребление в Российском государстве только с XVIII в. В Древней Руси он имел особое название «хартья» (хартия). С XIV в. пергамент постепенно вытесняется бумагой.

Самый тонкий, но прочный пергамент получали из кожи молодых ягнят. Однако для выделки пергамента чаще всего использовались телячьи, бараньи и козлиные кожи. Их тщательно промывали, обрабатывали поташом, чистили внутреннюю и внешнюю стороны, натирали мелом для удаления жира, обрабатывали пемзой, растягивали на раме для просушки и, наконец, резали на листы.

В быту, как показали раскопки в Новгороде, Смоленске и других городах, употребляли бересту. Орудием письма на ней служила металлическая или костяная палочка, которой наносили текст. С содержанием и графикой берестяных грамот студент может ознакомиться по книге В.Л. Янина «Я послал тебе бересту...» (МГУ, 1975).

На пергаменте и бумаге писали чернилами, имевшими на русских рукописях коричневый или бурый цвет. В химический состав чернил входили соли железа и дубильные вещества. В качестве последних применялись обычно так называемые чернильные орешки (наросты на листьях дуба). Употреблялись также чернила из сажи и отвара дубовой коры. Для просушки надписей использовали кварцевый песок, которым посыпали рукопись.

Помимо чернил, применялись и краски, особенно красная, для заголовков или заглавных букв, а иногда и для первых строк. Отсюда происходят выражения «красная строка», «рубрика» (от латинского слова рубер, т. е. красный). Краску (киноварь или сурик) разводили главным образом на яичном белке, чтобы она была прочнее. Кроме красной, употреблялась зеленая или синяя краска, но значительно реже. Письмо чернилами и красками не было одновременным процессом. Сначала писали чернилами, а для красных букв и строк оставлялись места, заполнявшиеся позже. Для особо ценных рукописей применялось золото — листовое и твореное. Золотые листики приклеивались к пергаменту или бумаге, а твореное золото употреблялось в виде краски и представляло собой порошок, смешанный с клейкими веществами. Серебро в рукописных памятниках встречается крайне редко.

На всех русских рукописях писали предварительно обработанными гусиными, реже лебедиными перьями. Сначала перо» чтобы сделать его упругим и удалить жир, втыкали в горячий песок или золу, затем кончик пера очиняли, а в середине делали небольшой расщеп. (Для очинки употребляли перочинный нож, одновременно выполнявший и роль ластика.) Для письма красками использовали кисти. В XVII в. начинают появляться и карандаши.

С XIV в. пергамент стал вытесняться бумагой. Ее привозили из Италии, Франции, Германии, а также с Востока (Самарканд). Появившаяся первой итальянская бумага к концу XIV в. вытесняется французской, получившей наибольшее распространение в  XV—XVI вв., которая в свою очередь с конца XV в. уступает место немецкой. Попытка наладить собственное Производство бумаги относится к XI—XVIII вв.

До утверждения в XIX в. машинного способа производства бумаги она изготовлялась вручную следующим способом. Волокнистый материал из льняного или пенькового тряпья варили с золой и известью, промывали и размалывали. Полученную кашицеобразную мелковолокнистую массу погружали в чан с водой и затем черпали оттуда специальной формой в виде прямоугольника с натянутой на нем проволочной сеткой. При этом вода стекала, а масса задерживалась на сетке, и высыхала. Слежавшийся тонкий бумажный слой извлекали и подвергали выглаживанию и лощению. Для того чтобы лист бумаги стал жестким и не пропускал чернила, его погружали в раствор желатина, приготовлявшегося из рогов и копыт животных. Обычно на сетке формы делали какой-нибудь рисунок из проволоки (два круга, пересеченные линией, кораблик, гусь, перчатка, орел, рожок и др.). В результате на листе оставалось видимое на свет изображение рисунка, называемое водяным знаком или филигранью. Наличие на бумаге таких знаков служит для историка важным датирующим признаком.

Палеография есть вспомогательная дисциплина историко-филологического разряда, исследующая письменные памятники с внешней стороны с целью определить время и место их возникновения. Славяно-русская палеография рассматривает письменность трех православных славянских народов: сербов, болгар и русских. Если разуметь под письменным памятником всякое зрительное выражение человеческой мысли на поверхностях, то в область палеографии войдут, кроме памятников литературы, также дипломатические памятники, монеты, печати, а равно надписи, резаные на камне и ином твердом материале. Кроме того, при таком определении в сферу палеографии вошли бы и все памятники живописи, а из памятников ваяния - все барельефы. Все перечисленные разряды памятников содержат человеческую мысль, выраженную зрительными знаками на поверхностях. Действительно, можно говорить о палеографии искусства, имея в виду, что стиль и содержание художественных форм меняются по эпохам и странам и таким образом отвечают на вопросы когда? и где? Но обыкновенно палеографию ограничивают исследованием знаков человеческого языка, наносимых на поверхность каким-нибудь красящим веществом. Такое ограничение чисто искусственное, но влечет за собою очень практическую классификацию материала: письменные памятники нарезные или чеканные, находимые на разных бытовых предметах, отходят в область эпиграфики; палеография ведает только рукописи и книги. Материал обеих дисциплин из практических соображений подвергается еще дальнейшему ограничению: монеты и печати (в которых в сущности изучаются не выпуклые знаки оттисков, а нарезные знаки их штампов) выделяются в особые дисциплины - нумизматику и сфрагистику, а пиcанные дипломатические и юридические памятники (грамоты) исследуются дипломатикой; все это памятники, служащие не высшим духовным целям, а различным целям практическим. Нумизматика, сфрагистика и дипломатика выделены в особые дисциплины в качестве вспомогательных отделов истории, они служат к установлению лиц, событий, учреждений и отношений прошлого и, таким образом, исследуют свои памятники не только с внешней стороны. С внешней стороны те же памятники не перестают быть объектом эпиграфики и палеографии, которые служат вспомогательными дисциплинами для всех наук историко-филологического разряда. В широком смысле слова объем палеографии определяется главным образом ее основной целью: выяснением времени и места возникновения письменных памятников человеческой речи. Практическая потребность выделить эпиграфику в особую дисциплину сказалась главным образом в классической филологии вследствие обилия дошедших до нас античных надписей и ограниченного количества дошедших античных рукописей. В славянской филологии наблюдается как раз обратное.

Мы называем палеографию дисциплиной, а не наукой историко-филологического цикла. Мы исходим при этом из старого определения “наука есть система знания, дающая нам возможность предсказывать будущее”. Палеография есть система знания, но она обращена к прошлому и имеет своей исключительной целью ответить на вопросы, где и когда возник письменный памятник. Рядом с палеографией и на том же материале стоит наука истории письмен, наука, отвлекающая общие законы, по которым развивается зрительное обозначение человеческой мысли. История письмен предсказывает последовательные звенья этого развития и делает указания о том, в каком направлении должны развиваться существующие алфавиты и орфографии. Если наряду с обобщающими науками различать также науки регистрирующие, то наряду с историей письмен должна быть поставлена внешняя история письменности, содержащая историю рукописи и книги.

Собственный метод палеографии состоит из индуктивных, обобщающих наблюдений над письменными знаками рукописей датированных и из дедуктивных применений наблюденного к рукописям недатированным: рукописи определенного времени (датированные) приводятся в хронологический порядок, и знаки их изучаются в своем появлении, изменении, исчезновении и замене другими знаками; при этом обнаруживается, что известные типы отдельных букв. и других знаков, известные сокращения, известные общие особенности почерка, известные украшения свойственны исключительно той или другой эпохе и таким образом позволяют отличить эту эпоху от ближайшей предшествующей и ближайшей последующей. Недатированные рукописи с известного рода приметами относятся палеографом к той эпохе, которая имеет те же приметы в рукописях датированных. Эта “эпоха” может заключать в себе десятилетие, четверть века, век, несколько веков, может относиться ко всей территории данной письменности или только к какой-нибудь части этой территории. Таким образом, добываемые палеографом приметы бывают более широкими и более узкими. Ясно, что наиболее узкие приметы суть в то же время и наиболее ценные, ибо они содержат наиболее точную дату. Как широкие, так и узкие палеографические приметы остаются приметами общими, т.е. систематически в известную эпоху повторяющимися. Приметы частные или случайные, свойственные отдельному памятнику и вне его не встречаемые, отмечаются палеографом как факты, ожидающие объяснения, но непосредственного методологического значения они не имеют. Ясно, что под приметами мы разумеем “всякие внешние знаки, содержащие косвенное указание на время и место”. В западной палеографии приметы называются датами. Но мы сохраняем слово “дата” в его первоначальном смысле: “цифровые знаки, содержащие прямое указание на время возникновения памятника”.

Палеографический метод основан на том общем наблюдении истории письмен, что общепринятые знаки письменности не остаются неизменными: эти знаки подвержены эволюции и “революции”: они или постепенно изменяются, или быстро сменяются знаками существенно иного характера - заимствованиями со стороны или из прошлого или вновь изобретенными. Славяно-русская палеография знает несколько “революционных” эпох: эпоху замены глаголицы кириллицей (X-XII вв.), эпоху югославянского влияния в России (к XIV-XV вв.), эпоху введения гражданского алфавита (нач. XVIII в.). Не все знаки письменности одинаково способны к эволюции; так, например, к и л мало менялись в течение славяно-русской письменности, а ч менялось безостановочно по эпохам и по территориям. Наиболее изменчивые знаки дают палеографу и наиболее ценные приметы хронологические и территориальные.

Всего полнее палеографическим методом определяется время возникновения письменных памятников, гораздо менее полно и гораздо менее точно определяется им место возникновения па-мятников. Конечно, распределяя точно датированные рукописи одной и той же письменности по территориям их возникновения, мы делаем общие выводы также и относительно местных, территориальных особенностей графики. Но территориальные приметы далеко не так многочисленны и безошибочны, как приметы хронологические, ибо в одной и той же письменности происходит взаимодействие местных особенностей, причем одни местные особенности исчезают, другие ограничивают свою территорию или распространяются за ее пределы. В последнем случае одна и та же графическая особенность несколько ранее характеризует одну территорию, несколько позднее - иную. Так, например, в России зеленый колорит орнамента в XIII в. распространен по всей территории, в XIV - только вне Новгородского государства. То же имеет место, когда письменность одного народа влияет на письменность другого: графические явления, с известным опозданием, переходят из одной письменности в другую. В славяно-русской палеографии последний случай очень распространен, так как до турецкого ига и падения югославянских государств русская графика не переставала испытывать влияния графики югославянской, и по временам эти влияния становились очень сильны (X-XI и XIV-XV вв.). Установлено, что такие заимствованные особенности графики в русской письменности сказываются средним числом на 100 лет позднее, чем они возникали у южных славян. Этот средний срок установлен эмпирически на основании дошедших до нас рукописей, и он вовсе не означает, что русско-балканские сношения были редки или медленны. Дело объясняется тем, что первые поколения рукописей, заключавшие новую примету, были немногочисленны и потому не дошли до нас, а дошедшие многочисленные рукописи с тою же приметой относятся, очевидно, к такой эпохе, когда данная примета успела распространиться по русской территории. Таким образом, время уходило не столько на перенос, сколько на распространение новых примет по обширной русской территории с разбросанными по ней культурными очагами.

Как бы то ни было, в русской палеографии много таких графических примет, которые веком ранее уже известны у южных славян: так, например, односторонний несимметричный начерк ч указывает на Болгарию и Сербию XIV в. и на Россию XV в. При таких условиях методологически необходимо: сначала установить место написания рукописи, потом - время ее написания. Место написания югославянской или русской рукописи устанавливается на основании ее языка, и только после этого мы получаем возможность судить, на какую эпоху указывает в ней, например, начертание ч. Таким образом, на один из двух основных своих вопросов славяно-русская палеография отвечает не собственным методом, а с помощью лингвистики, о чем подробнее говорится несколько ниже, в главе об изводах, или редакциях. Заметим здесь, что в такой письменности, как церковнославянская, где каждый писец вносил в текст особенности своего говора, лингвистика обыкновенно весьма точно определяет родной язык писца и этим способом в громадном большинстве случаев указывает и место написания рукописи, т.е. на основании вероятности мы принимаем как правило, что рукопись, содержащая сербизмы, писана на сербской территории, содержащая русизмы - на русской и т.д. На практике исключения из этого правила действительно очень редки, и главное исключение состоит в том, что серб, болгарин и русский писец могли писать не на своей родине, а в одном из Афонских монастырей, или русский писец - в Константинополе, где до падения города существовала деятельная русская колония. Лингвистика нередко бросает свет и на время возникновения памятника, но эти ее указания не имеют большой точности вследствие наличности многочисленных переживаний как в письменности, так отчасти и в самом языке, например в словаре.

Так как собственный метод палеографии сравнительно узок, эта дисциплина для поверки своих выводов широко пользуется помощью остальных отраслей историко-филологических знаний. Как мы видели, особенно важна для палеографа помощь лингвистики. Помощью истории искусств палеограф пользуется при исследовании орнаментов и миниатюр, находимых в письменных памятниках, а по тесной связи между славяно-русской миниатюрой и иконописью он прибегает и к указаниям этой последней. Помощью истории палеограф пользуется, исследуя летопись (т.е. запись о времени написания рукописи) и различные другие записи ее (владельческие, вкладные, купчие, продажные, памятные), а равно упоминаемые в записях или в самом тексте памятника исторические имена и извлекая из них даты. Методом дипломатики палеограф пользуется, поверяя формулы записей, методом истории литературы - определяя состав письменного памятника и время возникновения входящих в него литературных произведений. Во всех этих случаях палеограф, очевидно, не ограничивается изучением одной только внешней стороны письменных памятников, т.е. выходит из пределов собственного метода своей науки. Но чьею бы помощью ни пользовался палеограф, он всюду вносит и свой собственный метод, он старается факты истории, литературы, искусства привести в самую строгую хронологическую или территориальную классификацию, чтобы получить ответ на основные вопросы палеографии: где? и когда?

При этом палеограф постоянно имеет в виду, что материал, который исследуют науки историко-филологического цикла, заключает в себе многочисленные переживания: орнамент русской рукописи может заключать в себе мотивы XIV и XV вв., ее текст - статьи XI, XII и XIII вв.; или орнамент может иметь отчасти более старый югославянский, отчасти более поздний русский колорит, а текст - содержать статьи сербские, болгарские и русские, возникшие не одновременно. Для определения места и времени написания палеограф вследствие этого должен взвесить все приметы и руководиться самой последней датой: датой самого позднего из начерков (т.е. буквенных начертаний), а равно самого позднего из художественных мотивов или литературных произведений, представленных в рукописи, если дело идет о времени; самой последней лингвистической датой (т.е. говором последнего переписчика), если дело идет о месте написания. Определение подделки производится тем же способом и есть лишь частный случай ответа на вопросы где? и когда? Так, например, надпись (конца XVI в.), содержащая три начерка е: Є (древний), є (средний), Е (поздний), или принадлежит литовско-русскому государству, где начерк Е действительно появляется в конце XVI в., или же эта надпись (в том случае, если сама она утверждает, что возникла в Московском государстве) есть подделка, ибо в Московском государстве Е появляется только в Петровскую эпоху. Возможен, конечно, и третий случай: надпись могла быть сделана в Москве западнорусским или южнорусским выходцем; но вне эпохи усиленного юго-западного влияния в Москве (к XVII в.) третий случай явился бы очень редкою возможностью, которую палеограф обязан подтвердить приметами языка, или извода, самой надписи.