186839 (768514), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Несмотря на тот факт, что язык является главным инструментом для фиксации человеческого сознания в целом и культурного сознания в частности, слово, как правило, выражает свой смысл неэксплицитно. Более того, Л. Витгенштейн в “Логико-фило-софском трактате” подчеркивает, что “язык скрывает мысль”. М. Мамардашвили отмечает, что слово, “наклеенное на вещь, как будто сразу эту вещь от нас закрывает”.
Вместе с тем, по-видимому, существуют различные степени сокрытия смыслов в качественно неоднородных группах культурных концептов, иначе говоря, различная степень отрефлексированности культурных таксонов, эксплицировать которую помогает межкультурная коммуникация.
Наиболее отчетливо отрефлексированы в сознании носителей языка базовые метафоры и устойчивые сравнения, в основе которых лежат как эмпирические, так и мифологические реалии. По всей вероятности, именно предметная привязка обеспечивает полное погружение членов данного коллектива в глобальный всеохватывающий эфир собственной культуры. По М. Мамардашвили, “между предметом, волнующим меня в мире, и мною (в нашем конкретном случае – между предметом и народом – Н. С.) лежит громадная область проработки”. Примитивный, “утробный”, по выражению известного психолога П.В. Симонова, смех, указывающий на неприятие чужой культуры возникает в тех случаях, если предметные источники метафор и сравнений “проработаны” в двух культурах с диаметрально противоположных оценочных позиций: при тщательной “проработке” в одной из культур исключительно под знаком положительной оценочной модальности те же самые объекты в другой культуре остаются незамеченными или скорее оцениваются отрицательно.
На этом этапе тропеического процесса появляются такие словосочетания, как родная природа, родная литература, родная словесность, родной язык, родная речь, родное слово и родная история, являющаяся не только обыденными, но зачастую названиями учебных курсов (“Родная речь”, например, – так называется серия учебников для начальной школы) или официальными терминами (курс родной истории, но не, например, курс родной географии; юные пионеры любят и охраняют родную природу...), иными словами, можно охарактеризовать их как идеологические конструкции в собственном смысле слова. Что произошло в данном случае с семантикой? Мы наблюдаем метафорический перенос: атрибут любимого/родного дома, любимого/родного существа оказался перенесенным на дискурсивное образование – дискурс литературы (слова, словесности, речи) и истории по преимуществу (интересно, что в кругу “родных дискурсов” оказалась и природа, что подтверждает мысль о том, что природа на самом деле есть артефакт культуры – идеологический продукт).
Пространственная экспансия “родного”, отмеченная нами выше, дополняется “экспансией вверх” – в область духовного. Отношение телесной близости (родства) и любви теперь, по закону метафоры, переносятся на мир текстов – не любых, разумеется, но идеологически правильно отобранных, отцензурованных и институционально представленных в виде официальных учебных курсов и программ, в виде языковой и литературной политики, в виде доктрины.
“Родные дискурсы” получают благословение свыше как репрезентанты национального духа, классовой идеологии, общенационального самосознания и пр. Они искусственно возгоняются до состояния национальных символов. Идентификация с литературой, историей и языком – т. е. принятие их именно в качестве родной истории, родной литературы и родного языка – это качественно новое состояние идентификации: в область “Своего” “записывается” идеологическая продукция власти и собственно система гегемонии.
Если учитывать идеологически сконструированный характер этого поля, то не удивительна наблюдавшаяся в советской восхвалительной риторике последующая экспансия государственной символики “родного”, куда постепенно включались и родная Красная площадь, и родное правительство, и родной товарищ Сталин, и родная Коммунистическая партия, и многое другое подобное.
Родной язык – иными словами, санкционированная к употреблению и подвергнутая идеологической цензуре фразеология родного языка – мощное средство для символизации принадлежности, важнейший поэтический и политический символ национального государства [9, 40-54].
А.А. Шахматов в своем “Синтаксисе русского языка” настойчиво подчеркивал чрезвычайную важность вопроса о неразложимых сочетаниях слов не только для лексикологии (фразеологии), но и для грамматики. “Под разложением словосочетания”, – писал А.А. Шахматов, – “разумеем определение взаимных отношений входящих в его состав элементов, определение господствующего и зависимых от него элементов. Между тем, подобное разложение для некоторых словосочетаний оказывается невозможным. Так, например, сочетание два мальчика с точки зрения современных синтаксических отношений оказывается неразложимым...” [12, 819]. В неразложимых словосочетаниях связь компонентов может быть объяснена с исторической точки зрения, но она непонятна, не мотивирована с точки зрения живой системы современных языковых отношений. Неразложимые словосочетания представляют собою пережиток предшествующих стадий языкового развития, причем А.А. Шахматов указывал на тесное взаимодействие лексических и грамматических форм и значений в процессе образования неразрывных и неразложимых словосочетаний.
А.А. Шахматов отмечал, что “сочетание определяемого слова с определением во многих случаях стремится составить одно речение: но большею частью оба члена сочетания, благодаря, конечно, их ассоциации с соответствующими словами вне данных сочетаний, сохраняют свою самостоятельность...” [12, 819]. Например, в словосочетании почтовая бумага оба слова сохраняют свою самостоятельность вследствие тесной связи с употреблением их в сочетаниях типа почтовый ящик, почтовое отделение, с одной стороны, и писчая бумага, белая бумага и т. п. – с другой. “Но часто такая раздельность нарушается, и наступает еще более тесное сближение обоих сочетавшихся слов” (ср. ни синь пороха вместо ни синя пороха) [12, 819]. Указав на то, что от речений типа железная дорога, Красная Армия образуются целостные прилагательные железнодорожный, красноармейский, где железно-, красно- оказываются неизменяемой частью сложных слов, А.А. Шахматов ставит вопрос о том, “можно ли считать железная в железная дорога определением. Не надлежит ли признать железная дорога и тому подобные сочетания неразложимыми по своему значению, хотя и разложимыми грамматически словосочетаниями?” [12, 819]. Таким образом, А.А. Шахматов предполагает, что семантическая неразложимость словесной группы ведет к ослаблению и даже утрате ею грамматической расчлененности. В связи с семантическим переосмыслением неразложимой словесной группы находятся и ее грамматические преобразования. Например, выражение спустя рукава, ставши идиоматическим целым, превратилось из деепричастного оборота в наречие. “...Но переход деепричастия в наречие... имеет следствием невозможность определить рукава в данном сочетании как винительный падеж прямого дополнения” [12, 819].. Следовательно, “исконные объективные отношения могли стереться и видоизмениться, не отражаясь на самом употреблении падежа” [12, 819]. Вместо живого значения остается немотивированное употребление.
Изменение грамматической природы неразложимого словосочетания можно наблюдать и в выражении от нечего делать.
Вопрос о разных типах фразеологических единиц, сближающихся со словом, у А.А. Шахматова остается нерешенным, правда, тесная связь этих проблем фразеологии с вопросами грамматики отмечалась русскими грамматистами и до А.А. Шахматова.
Н.К. Кульман высказывался за необходимость разграничения “грамматического и фразеологического материала”, так как в устойчивых, застывших фразеологических оборотах способы выражения синтаксической связи нередко бывают архаичными, оторванными от живых категорий современного языка. Например, можно было бы найти формы сослагательного наклонения в выражениях: Я сказал, чтобы ты пришел: Не бывать бы счастью, да несчастье помогло; Приди мы, этого не случилось бы и т. п. Но “правильнее в таких случаях становиться на точку зрения чистой фразеологии и не переносить в грамматику данного языка тех категорий, которые связаны в других языках с известными формами, а в данном языке только выражаются теми или другими фразеологическими оборотами” [5, 57-62].
Необходимо пристальнее вглядеться в структуру фразеологических групп, более четко разграничить их основные типы и определить их семантические основы, их отношение к слову. Несомненно, что легче и естественнее всего выделяется тип словосочетаний абсолютно неделимых, неразложимых, значение которых независимо от их лексического состава, от значений их компонентов и так же условно и произвольно, как значение немотивированного словазнака.
Фразеологические единицы этого рода могут быть названы фразеологическими сращениями. Они не мотивированы и непроизвольны. В их значении нет никакой связи, даже потенциальной, со значением их компонентов. Если их составные элементы напоминают какие-либо самостоятельные, отдельные слова, то это их соотношение – сугубо омонимическое.
Примером фразеологического сращения является разговорное выражение собаку съел (в чем-нибудь). Он собаку съел на это или на этом, в этом, т. е., занимаясь таким-то делом, он мастер на это, или он искусился, приобрел опытность, искусство. В южновеликорусских или украинских местностях, где собака мужского рода, прибавляют: сучкой закусил (с комическим оттенком). А.А. Потебня считал это выражение по происхождению народным, крестьянским, связанным с земледельческой работой. Только “тот, кто искусился в этом труде, знает, что такое земледельческая работа: устанешь, с голоду и собаку бы съел” [8, 81-90]. Этимология Потебни нисколько не уясняет современного значения этой идиомы и очень похожа на так называемую “народную этимологию”. Неделимость выражения съел собаку (в чем-нибудь), его лексическая непроизводность ярко отражается в его значении и употреблении, в его синтаксических связях. Например, у Некрасова в поэме “Кому на Руси жить хорошо” читаем:
Заводские начальники По всей Сибири славятся – Собаку съели драть.
В этом случае инфинитив драть выступает в роли объектною пояснения к целостной идиоме собаку съели в значении ‘мастера (что-нибудь делать)’. Такое резкое изменение грамматической структуры фразеологического сращения обычно связано с утратой смысловой делимости. Например, выражение как ни в чем не бывало в современном языке имеет значение наречия. Между тем еще в русском литературном языке первой трети XIX в. в этом словосочетании выделялись составные элементы и было живо сознание необходимости глагольного согласования формы бывал с субъектом действия. Например, у Лермонтова в повести “Бэла”: “За моею тележкою четверка быков ташила другую, как ни в чем не бывала, несмотря на то, что она была доверху накладена”: У Д.Н. Бегичева в “Семействе Холмских”: “Князь Фольгин, как будто ни в чем не бывал, также шутил”.
Кажется само собою понятным, почему неделимы те фразеологические сращения, в состав которых входят лексические компоненты, не совпадающие с живыми словами русского языка (например: во всю Ивановскую; вверх тормашками; бить баклуши; точить лясы; точить балясы и т. п.). Но одной ссылки на отсутствие подходящего слова в лексической системе современного русского языка недостаточно для признания идиоматической неделимости выражения. Вопрос решается факторами семантического порядка.
Чисто формальный, хотя бы и лексикологический подход к фразеологическим сращениям не достигает цели. Изолированное, единичное слово, известное только в составе идиомы и потому лишенное номинативной функции, не всегда является признаком полной смысловой неразложимости выражения. Например: дело не терпит отлагательства; совесть зазрила; мозолить глаза; мертвецки пьян и т. п.
Точно так же грамматический архаизм может быть легко осмыслен при наличии соответствующей категории или соотносительных форм в современном языке; например: положа руку на сердце; сидеть сложа руки; средь бела дня; на босу ногу и т. п.
Грамматические архаизмы чаще всего лишь поддерживают идиоматичность выражения, но не создают его. Ср. (пуститься) во все тяжкие и т. п.
Основным признаком сращения является его семантическая неделимость, абсолютная невыводимость значений целого из компонентов. Фразеологическое сращение представляет собою семантическую единицу, однородную со словом, лишенным внутренней формы. Оно не есть ни произведение, ни сумма семантических элементов. Оно – химическое соединение каких-то растворившихся и с точки зрения современного языка аморфных лексических частей.
При этом семантической неразложимости целого иногда сопутствует сохранение внешних грамматических границ между частями фразеологического сращения. Это своеобразный след былой лексической расчлененности словосочетания.
Семантическое единство фразеологического сращения часто поддерживается синтаксической нерасчлененностью или немотивированностью словосочетания, отсутствием живой синтаксической связи между его морфологическими компонентами. Например: так себе; куда ни шло; была не была; то и дело; хоть куда; трусу праздновать; диву даться; выжить из ума; чем свет; как пить дать (ср. у Чехова в рассказе “Бабы”: “Дело было ясное, как пить дать”); мало ли какой; из рук вон (плохо); так и быть; шутка сказать; себе на уме (у Чехова в “Скучной истории”; “Умышленность, осторожность, себе на уме, но нет ни свободы, ни мужества писать как хочется, а стало быть, нет и творчества”).
Таким образом, фразеологические сращения являются только эквивалентами слов, они образуют своеобразные синтаксически составные слова, выступающие в роли либо частей предложения, либо целых предложений. Поэтому они подводятся под грамматические категории как целостные семантические единицы. Но полного параллелизма между грамматическими и лексическими изменениями их состава нет. Однако сохранение грамматических отношений между членами фразеологического сращения – лишь уступка языковой традиции, лишь пережиток прошлого. В фразеологических сращениях кристаллизуется новый тип составных лексических и синтаксических единств [4, 63-68]. Если в тесной фразеологической группе сохранились хотя бы слабые признаки семантической раздельности компонентов, если есть хотя бы глухой намек на мотивировку общего значения, то о сращении говорить трудно. Например, в таких разговорно-фа-мильярных выражениях, как держать камень за пазухой, выносить сор из избы, (у кого-нибудь) семь пятниц на неделе, стреляный воробей, мелко плавает, кровь с молоком, последняя спица в колеснице, плясать под чужую дудку, без ножа зарезать, язык чесать или языком чесать, из пальца высосать, первый блин комом – или в таких литературно-книжных и интеллигентски-разговорных фразах, как плыть по течению, плыть против течения, всплыть на поверхность и т. п., – значение целого связано с пониманием внутреннего образного стержня фразы, потенциального смысла слов, образующих эти фразеологические единства. Таким образом, многие крепко спаянные фразеологические группы легко расшифровываются как образные выражения. Образный смысл, приписываемый им в современном языке, иногда вовсе не соответствует их фактической этимологии. По большей части это выражения, состоящие из слов конкретного значения, имеющие заметную экспрессивную окраску.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
