157929 (767608), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Из сказанного особенно важно выделить панславизм. Не может не огорчить тот факт, что рефлексия славянского вопроса в работах Леонтьева со стороны современных славян зачастую развивается по худшему сценарию. Так, Милан Суботич (Институт философии и социальной теории Сербии) в своей работе "К. Н. Леонтьев и русская идея", на основании анализа той части взглядов ранних славянофилов и Н. Я. Данилевского, которая противоречит представлениям Леонтьева, приходит к выводу, что наследие Константина Николаевича есть пример "саморазрушения "русской идеи"". Речь идет о критике леонтьевской идеи "русского византизма", а "вырождение" русской идеи автор связывает, ни больше ни меньше, как с отказом России от панславизма (29). Действительно, сведение славянского вопроса к этой идее было чуждо Леонтьеву, который всегда акцентировал внимание на духе, а не на крови.
Н.Я. Данилевский — мыслитель, всю свою жизнь пестовавший идею "славянской цивилизации", — не дает нам конкретно-исторического знания о ней, и это вызывало массу вопросов у Леонтьева. Читая книгу Данилевского, там где Николай Яковлевич писал, что "ядро" славянства столь крепко, что его "нельзя будет себе ассимилировать, претворить в свою кровь и плоть", ибо оно "имеет и силу и притязание жить своею независимою, самобытною жизнью" Леонтьев приписал: "не очень-то!", а после того, как Николай Яковлевич высказал суждение о "славянской цивилизации", как о неминуемой исторической реальности, он воскликнул: "Да будет ли у славян своя культура (здесь: цивилизация. — М. Е.-Л.)?" (30).
Попытаемся ответить на этот вопрос. Леонтьев неоднократно подробнейшим образом приводил аргументы, показывающее отсутствие существования самобытной "славянской цивилизации". В первую очередь у славян нет той формообразующей религии, которая пронизывала бы весь духовный строй этих народов: часть из них православные, часть — католики. Мало того, Леонтьев писал о том, что даже православной веры в славянах осталось очень мало — отдельные замечательные святые только оттеняют этот факт. "Интеллигенция всех этих христианских стран Востока страждет давно уже религиозным индифферентизмом гораздо более, чем русское общество" (31). Подобную оценку разделяют многие знатоки славянства, в том числе современники Леонтьева. Так профессор славяноведения П.А. Кулаковский на основе своих визуальных наблюдений писал К.Н. Бестужеву-Рюмину: "следует иметь в виду, что сами сербы, да и болгары, особенно мало-мальски образованные, даже духовенство их, замечательно индифферентны в отношении к православию. Весь вопрос сводится к национальности" (32). Также и Константин Николаевич, прожив, в качестве дипломата, много лет на православном "Востоке", стал знатоком образа жизни, особенностей мироощущения большинства славянских народов и их соседей — греков, албанцев, румынов. Он отмечал, что славянские монастыри, не идут не в какое сравнение с Троице-Сергиевой Лаврой или Оптиной пустынью по востребованности населением, в том числе образованным, желающим бесед с духовными старцами: "гостят ли в этих восточных обителях прямо с целью религиозного утешения, как гостят у нас князья и графы, генералы и сенаторы, профессора и писатели, светские женщины и богатые торговцы?.. Нет! "Европейским" грекам, сербам и болгарам уже не нужны теперь стали духовники и старцы!" (33). Духовенство там мало влиятельно на высший слой, его "влиятельность" чисто отрицательна, так как духовенство кажется таковым лишь тогда, когда выставляется как "знамя против мусульманства и против западной религиозной пропаганды" (34). В полном соотвествиии с уровнем славянской религиозности, находится и религиозная акцентуация сторонников идеи "славянской цивилизации" (общая масса которых может быть названа панславистами), исходящая, помимо прочего, из понимания того простого факта, что далеко не все славяне — православные, и не все православные — славяне. Когда на чашу весов положили православие и славянский идеал, и тогда, по справедливому замечанию Б. Балуева, когда оказалось, что среди приехавших на известный Славянский съезд "католиками оказались самые именитые гости … и основоположники панславизма в славянских землях" (35), религией решили пренебречь. Посчитали, что съезд призван служить катализатором славянского единения, не взирая ни на какие препятствия. А для тех, кто, как генерал А. А. Киреев, пренебрегать не хотел, обвинение было жестким: "Что вы за сторонник объединения славян, когда вы не хотите пожертвовать для этой высокой цели вашей узкой православностью!" (36).
Таким образом, религиозная составляющая "славянской цивилизации" не выдерживает критики. Но надо сказать, что большинство теоретиков панславизма делают акцент на государственном развитии "славянской цивилизации". Рассмотрим его.
Как отмечал Данилевский, если обратиться к политической стороне вопроса, к тому, "насколько славянские народы выказали способности к устройству своей государственности, мы встречаем явление, весьма не ободрительное": "все славянские народы, за исключением русского, или не успели основать самостоятельных государств, или, по крайней мере, не сумели сохранить своей самостоятельности и независимости". Далее Николай Яковлевич был несколько нелогичен, фактически отождествляя Россию и славянскую цивилизацию: сказав, что все славяне, кроме русских и поляков не выказали своего государственного смысла, он перешел с этой отрицательной мысли на мысль положительную, что "огромное большинство славянских племен (по меньшей мере, две трети их, если не более) образовали огромное, сплошное государство, просуществовавшее уже тысячу лет", то есть Россию, таким образом обобщая вывод о частном (русские) до уровня целого (славяне), что представляется весьма натянутой аргументацией (37). Поэтому, с выводом Данилевского о том, что "одним этим фактом первой величины доказан политический смысл славян", никак нельзя согласиться — ибо этим доказан лишь смысл русской цивилизации. Этот вывод схож с выводом Леонтьева, который писал, что "из всех славян только поляки и русские жили долго независимой государственной жизнью, и потому у них и накопилось, так сказать, и удержалось больше своего собственного, чем у всех других славян" (38).
Можно также заключить, что то значение "славянской цивилизации", которое Данилевский хотел придать славянству как племенной общности и, частично — общности религиозной и культурной, он основывал именно на фундаменте русского государства. Он считал, что Россия сохранила для славянства все то, что оно само не смогло сохранить. Как отмечал Леонтьев, у большинства славян нет ни дворянства, ни "серьезных, очень давних династий, пустивших в стране глубокие корни долгой и славной истории", ни просто "родов с надменными и оправданными историей претензиями" (39). То есть, нет тех сословных и корпоративных преданий, без которых государство не может функционировать. А потому отсутствие славянской государственности (современные славянские страны, по сути есть области европейской цивилизации), и подмена ее государственностью русской — ахиллесова пята панславизма. Именно поэтому Леонтьев, читая книгу Данилевского, там где Николай Яковлевич обозначил свой идеал, как "Православие, Славянство и крестьянский надел", — твердой рукой зачеркнул слово "Славянство" и приписал: "Самодержавие" (40).
Теперь остановимся на еще одной причине того, почему идея "славянской цивилизации" на основе России не выдерживает критики. Дело в том, писал Леонтьев, что "Россия чисто славянской державой никогда не была" (41). Национальное самосознание России (и не только в эпоху "цветущей сложности" XVI — первой половины XVII веков) никогда не делило нацию по разрезу глаз и цвету кожи, но лишь по вере и по службе. Такое положение вещей позволило Леонтьеву, с одной стороны, сказать, что Россия "самая не славянская, потому что по истории своей, по составу…, по психическому и умственному строю она от всех других славян очень отлична", но, с другой стороны, констатировать, что она "самая славянская из всех", потому, что только у нее есть та особая самобытность, которая не характерна ни европейцам, ни славянам (42). Здесь Константин Николаевич акцентировал внимание на том, что именно самобытность — есть признак национальности: поэтому-то русские в большей мере славяне, чем остальные представители этой племенной группы. Леонтьев воспринимал представления о "славянскости" и "туранскости" русского народа как имеющие этническую подоплеку (абсолютизация которой ему было глубоко чужда), и выступал за политику золотой середины, без перегибов в какие бы то ни было "фильства" или "фобства". Гармоничность его наследия как раз и состоит в том, что когда большинство патриотов говорило о славянскости русской души, Леонтьев писал о том, что в "характере русского народа есть очень сильные и важные черты, которые гораздо больше напоминают турок, татар и др. азиатцев, или даже вовсе никого, чем южных и западных славян". Это — фатализм, отвага, религиозный мистицизм. У сербов, чехов и хорватов нет той "бури и боли "искания"", что характеризуют русского человека (43).
При этом, необходимо сказать, что как в эпоху "славянофилов" Леонтьев активно писал, что национальные черты русского народа не есть какие-то чисто славянские, то, доживи он до эпохи евразийцев, гипертрофировавших эти его высказывания, он наверняка однозначно выступил бы против сведения отечественного характера к "туранскости": большинство как евразийцев XX века, так и современных неоевразийцев утверждают, что России "ближе и родственнее культуры азиатские. Она в Азии у себя дома" (44). Но это явная передержка. Неудивительно поэтому, что последовательница Леонтьева Татьяна Глушкова, не раз предупреждала от погружения в евразийство, не менее опасного, чем погружение в вестернизацию. Аналогичную позицию занимает Ксения Мяло: ""Восточная", "евразийская" прорубь может оказаться не менее губительной для нас, нежели "атлантистская"" и, добавим, славянская (45).
Таким образом, как видно, идея славянской племенной государственности, основанная на русской неплеменной государственности также не выдерживает критики.
Обратимся к культурной стороне "славянской цивилизации", — здесь лучшим и непредвзятым аналитиком представляется Данилевский. Он отмечал, что славянские народы "не представляют, … чего-либо выходящего из ряда вон в области искусства и литературы", хотя уже имеется "достаточно задатков художественного, а в меньшей степени и научного развития" (46). Поэтому и Леонтьев на вопрос, возможны ли у славян такие глубокие мыслители, как А.С. Хомяков, Н.Я. Данилевский, В.С. Соловьев, отвечал отрицательно: "существование таких избранных умов доказывает, что есть и в самом обществе потребность глубокой, отвлеченной и в то же время живой мысли". В свою очередь объясняя, почему не существует славянских толстых, он отмечает, что "пошлите туда самого Толстого, он не напишет" на основе жизни славян, например, такого произведения как "Анна Каренина", — "именно потому не напишет, что он любит реальную правду в искусстве" (47). Сам Леонтьев, блестящий мастер и большой прозаической формы и очерка не даром выбирал для своего художественного цикла "Из жизни христиан в Турции" (48) все больше греческие, албанские, турецкие, и весьма редко славянские типы. Это оттого, что "выдумывать небывалого, непохожего он" не любил (49).
Итак, раз нет религиозного формообразования и нет государственной формы, то вести речь о цивилизационной культуре бессмысленно. Это, конечно не исключает множества славянских культур, но определение "множество культур" можно применить и к лингвистической общности банту, однако никто всерьез не говорит о "бантуанской цивилизации" (50)
Таким образом, можно заключить о славянах в целом, как о не имеющих "той внутренней независимости ума, которую дает народу сознание … собственной цивилизации" (51) Отсюда, на веру Данилевского, что "славянство есть … культурно-исторический тип, по отношению к которому Россия, Чехия, Сербия, Булгария должны бы иметь тот же смысл, какой имеют Франция, Англия, Германия, Испания по отношению к Европе" (52) Леонтьев, по праву реальной истории, отвечал, что существует лишь племенная общность "славянства", но нет общей национальной идеи "славизма", а стало быть и "славянской цивилизации" (53)
В этой связи, хотелось бы привести цитату из наследия Освальда Шпенглера, весьма редко обращавшегося к теме славянства. Он писал о славянах Европы, что с концом первого тысячелетия все эти нации переходят в форму феллахских народов (то есть приближаются к концу своей истории): "в качестве таковых с того самого времени и жили христианские народы Балканского полуострова при турецком господстве" (54) Эта цитата сама по себе объясняет неинтерес Шпенглера к нерусским славянам, равно как и дает непредвзятому наблюдателю горькую, но незыблемую истину, что славянские народы Европы никогда не составляли и уже не составят собственной цивилизации, так как в своем племенном развитии уже пережили эпоху расцвета (к которой можно отнести существование этих культур в рамках византийской и русской цивилизаций (до утраты ею Червонной Руси). "Славизм, — писал Леонтьев, — погиб навсегда, растаял, вследствие первобытной простоты и слабости своей, под совокупными действиями католичества, византизма, германизма, ислама, мадьяров, Италии" (55) Как отмечает один из крупных балкановедов В.И. Косик, "современные события дают некоторые основания говорить … не только об отсутствии славизма, но и славянства!" (56)
Имея за спиной десятилетний опыт русского консула в Турции, Леонтьев-практик видел в мечтательном панславизме сугубо негативное явление, основанное на идеалах "крови и почвы", и лишь риторически маскированное под православное и самобытное движение: "Живя в Турции, — вспоминал он, — я скоро понял истинно ужасающую вещь; я понял с ужасом и горем, что благодаря только туркам и держится еще многое истинно православное и славянское на Востоке", что "без турецкого презервативного колпака разрушительное действие либерального европеизма станет сильнее" (57) ибо там где цельные, сильные, самобытные миры России, Китая и Индии дрогнули, даже временно покорились тотальному западному давлению, что могут небольшие славянские народы? Интересно, что тезис о том, что турки полезнее для славян, чем свобода без союза с самобытной (то есть свободной от "европейничанья") Россией, понимал и Данилевский, который писал, что "магометанство, наложив свою леденящую руку на народы Балканского полуострова, заморив в них развитие жизни, предохранило их, однако же, излиянною на них чашей бедствий от угрожавшего им духовного зла — от потери нравственной народной самобытности". Позднее Николай Яковлевич сделал к этим своим словам такое примечание: освобождение без союза (но не объединения!) с Россией "может привести эти элементы к судьбе несравненно печальнейшей, нежели та, под гнетом которой они теперь томятся и страдают", тем самым еще раз показав, что в панславизме все завязано на России. Эти размышления Данилевского одобрил Леонтьев, выделивший их в своем экземпляре "России и Европы" (58)
Идея "славянской цивилизации" характеризует не только движение панславизма, как лишь интеллектуального, но в реальности бесплодного увлечения русской элиты (что не идет ни в какое сравнение с аналогичными "пан-измами" других цивилизаций, в XX веке окрасивших в цвет крови карту мировой истории), но и славянофильскую мысль. И если в отношении "славянской цивилизации" позиции Данилевского и Леонтьева однозначны (первый выступил как наиболее последовательный ее апологет, второй — как не менее последовательный разоблачитель), то отношение этих мыслителей к славянофильству не столь однозначно, и бурно дискутируется вот уже полтора столетия (59).
Леонтьев строго различал в славянофильстве его положительную (и бо´льшую) часть, и нетрадиционные идеи панславизма и антигосударственной либеральности. Это различение — до сих пор редкое явление: исследователи мечутся между фетишизацией и отторжением славянофильства. При этом, в историографии часто можно встретить непонимание того, почему Леонтьев критиковал действительно весьма близких ему по духу славянофилов: следовательно, вслед за панславизмом необходимо обратить внимание на другие стороны славянофильского учения, которые разнятся с его наследием.
Что касается религии, то все славянофилы принадлежали православной религиозности, но одновременно были подвержены и некоторым колебаниям. Примером того может служить их потворство "болгарским национал-либералам в их революционных действиях против Вселенского Патриарха" (60) Речь идет о расколе болгарской церкви 1872 года, возжелавшей независимости от Константинопольского патриархата. Русская политика этого периода была очень не по душе Леонтьеву, отношение которого к самим болгарам было положительное: он считал, что они — "народ серьезный, … народ трудовой, бережливый, твердый, в семейной жизни почтенный". Он полагал, что болгары могут иметь большое будущее, — если только мы, русские, "не прикоснемся к ним более петербурским, чем московским боком нашего петровского Минотавра!" (61). Похоже опасения Леонтьева оправдались, когда племенизм (или как принято называть это явление в Греции — "филетизм") вторгся на церковную почву, так как русские просто не поняли "антирелигиозности, антигосударственности, антикультурности" (62) этого болгарского движения. Произошел раскол, в котором были виновны как болгарские, так греческие и иерархи. Тем не менее, инициатива этого преступного действия принадлежала болгарам, однако, из современников Леонтьева, имеющих доступ к печати, всего несколько человек осмелились признать их неправоту (например, друг Константина Николаевича Т.И. Филиппов и Н.Н. Дурново). Все остальные буквально "рвали и метали" за "братьев-славян" (в том числе М. Н. Катков и И. С. Аксаков) (63). Они не видели того, что наблюдал Леонтьев как русский консул: даже популярный у болгар граф Н.П. Игнатьев "считался недостаточно крайним, недостаточно болгарофилом, … слишком православным". Они не видели, что болгары не рассчитывали на переговоры, а откровенно жаждали раскола: "я, — вспоминал Леонтьев, — служивши сам в то время в Турции, никак не могу судить за это наше посольство так строго, как судят его другие православные люди. Болгары, не имея никаких оснований нас бояться тогда, пересилили нас. Посольство наше даже в последнюю минуту было нагло ими обмануто. Они, согласившись тайно с турками, 6 января 1872 г., на рассвете, почти ночью, объявили в церкви свою независимость от Патриарха. У нас в посольстве узнали утром о "совершившемся факте" своевольного отложения уже тогда, когда возврат к порядку был невозможен без объявления войны турецкому султану" (64). Эта язва была залечена лишь в 1945 году — при том активном содействии Русской Православной церкви, которого так не хватало в синодальные времена.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
