157927 (767606), страница 2
Текст из файла (страница 2)
В русском традиционализме, таким образом, изначально звучит "проблема рациональности" в ее связи с "проблемой модернизации", осмысляемая, впрочем, чаще не в философских категориях, а в литературе и публицистике. И это знак не только того, что корни философской традиции в России еще слабы и ей не по плечу задачи истинного умозрения. Это также и знак совершающего в истории поворота в дискурсивной практике. Философия уходила со своих царственных позиций "науки наук", так и не получив на русской почве реальной власти над умами (таковая была передана философии только в советскую эпоху силой государственной административной машины). На долю русской философии выпала трудная задача: формировать себя как философскую традицию, одновременно выполняя работу осознания того, что есть природа традиции как таковая.
Исследование путей самосознания в "установке на традицию" требует смены точки наблюдения путей мысли в истории. Мы обречены на частичность видения вопроса, если захотим ограничить поле зрения развитием только философских форм мысли. Обращение научного познания к традиции сигнализирует об изменении линий напряжения в дискурсивном поле культуры. Философия более не есть только "сова Минервы", вылетающая ночью, после заката, когда "действительность закончила свой процесс" (Гегель). Она начинает вести себя еще и как петух, который начинает кричать на исходе ночи, до восхода, когда действительность еще не пробудилась к трудам и свету нового дня. Она еще и звездная россыпь небесного свода, сияющая во тьме, но тьмы не разгоняющая.
Появление новых модусов в бытии философской мысли, причудливые их сочетания ярко проявлены в русском историко-философском процессе. Систематизация и пророчество, обобщение и проектирование, наставление и сомнение, критика и учительство, деконструкция и созерцание, методологическое творчество и мистическое прозрение модифицируют поле взаимоотношений между конкретными научными исследованиями, художественным словом и философским размышлением. В осознании путей познания традиции равно важны филология Федора Буслаева и вопрошание Владимира Лосского, систематика мифологического сознания Шеллинга и сказки братьев Гримм, "Собрание русских народных песен Петра Киреевского" и "О возможности и необходимости новых начал для философии" Ивана Киреевского.
На наш взгляд, восприятие мощного влияния Шеллинга и романтиков (английских и немецких), вызвало в пространстве дискурсивной практики русской культуры очень специфические изменения, факт которых опознавался современниками, но полное значение их они выразить не могли. Завороженные образцами систематического мышления, изобильно предлагаемыми немцами, они вновь и вновь предпринимали попытки построить "цельную, замкнутую систему философии, охватывающей своими построениями всю проблему жизни и ее смысла", не осознавая до конца признания, сделанного одним из самых глубоких философов конца ХIХ века, Ницше, отмечавшего первенство России перед Германией в постановке действительных философских вопросов.
В самооценке русской философии устойчиво совмещаются характеристики "недофилософии" и "сверхфилософии". Это и неважно – "сверх" наука они или "недо" наука, говорит А. Лосев, с легкостью рядополагая "до" и "сверх". Важно, что русские философы мыслят, и мыслят глубоко, в эсхатологической перспективе схватывая благие и грозные реальности человеческого духа и мировой истории. Русская мысль бесстрашно взяла на себя задачу, которая замерцала в философии мифа и философии природы Шеллинга – быть самосознанием, способным проникнуть взором сознания в свои собственные архаические глубины, в бездну, где "шевелится родимый хаос". Опасность этой задачи в том, что хаос властен погасить сознание. Приподнимая покровы, в начале истории наброшенные мудрецами на лик Изиды, мыслитель рискует впасть в безумие двоякого рода. В безумие пустомыслия, перебирающего знаки с покрывала богини, или в безумие архаической тьмы, в которой угас свет человечности.
Этот поворот философии - и вопрос онтологического выбора мыслителя, и вопрос мощи человеческого разума, и вопрос места систематического логического разума среди других сил и энергий души. Лосев размышляет:"Осуществляется ли познание только в русле мышления – вопрос не простой…. Накапливается все больше оснований привлекать и учитывать не-логические и до-логические слои познания и мышления… Такой метод многим представляется неприемлемым. За ним скрывается наивное мифологическое понимание философии… Но мы должны быть мифологами". Он характеризует русскую философию как "насквозь интуитивное, порой мистическое творчество, у которого нет ни времени, ни охоты логически оттачивать мысли".
В своей собственной деятельности, однако, Лосев являет не только интуитивное и мистическое творчество, но и добротный систематический труд энциклопедически образованного ученого с высокой методологической культурой, владеющего методами конкретного микроисследования и способного критически оценивать рациональные макросхемы, в которые следует помещать интуитивные прозрения, без коих, как знает всякий мыслитель, никакое познание невозможно. Русская философия явила собой "русский ум", который, по словам Вяч. Иванова "трезво мыслит о земле, в мистической купаясь мгле". Но едва ли следует видеть в этом особенность "русского ума", скорее, русскую специфику выражения качества ума человеческого.
Человеческая жизнь на земле не ограничивается землей. В ней скрыта тайна, слово о ней мы слышим повсюду в древних традициях. В конкретных исторических образцах добротного жизнестроительства человека всегда есть некие пустотности, из которых сияет (или зияет) навстречу нам иное бытие. Каждая классическая система мысли по-своему сопрягает трансцендентное и эмпирическое в познании и организации человеческой жизни. Традиция в широком смысле, предание, есть повесть о том, как человек из века в век находил способ жить рядом с этой тайной, строя на камне дом среди песков пустыни, засевая рожью поле и вставая стражем на его крае, обрывающемся в пропасть. И о том, как вновь и вновь "пустыня мертвая и небеса над ней" покрывали песками и светом плоды трудов и страстей человеческих. Предельные категории самосознания, отдающего отчет в антиномии "установки на традицию" выразил Мартин Хайдеггер в названии лучших в ХХ веке философских работ: "бытие и время", "бытие и ничто", а его ученик Ханс-Георг Гадамер вернул традиции имя, нареченное ей человеком в райском изначальном ведении: предание, - обращая внимание к молчанию, в котором является свет, раздвигающий зримую тьму начала времен.
Список литературы
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.portal-slovo.ru/
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
