157805 (767509), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Социология, таким образом, является для Вебера генерализующей наукой в том смысле, что в отличие от истории она ищет "общие закономерности в происходящем"; социологические теории не столько состоят из законоподобных утверждений, сколько используют последние - условно и [lo случаю. Социология - это, скорее, потребитель, а не производитель законов. К тому же, конечно, для того чтобы служить адекватным объясне-нием, эти закономерности должны быть "понятны". Они должны обладать "смысловой адекватностью" наряду с "причинной адекватностью" (в смысле достаточной эмпирической обоснованности). Хорошим примером этого может служить связь, которая, как думал Вебер, существует между проте-стантизмом и духом капитализма. Ссылаясь на факт якобы большей пред-приимчивости протестантов в их экономическом поведении по сравнению с католиками в начале европейского Нового времени, Вебер предлагает обладающее смысловой адекватностью объяснение этого факта в терми-нах их взглядов на религиозное спасение. Другой пример, используемый самим Вебером, это закон Грешема8 , утверждающий, что плохие деньги вытесняют хорошие. Этот закон каузально адекватен в том смысле, что мы наблюдаем его действие в тех случаях, когда в обращении находится обесцененная валюта, но он также обладает каузальной адекватностью, так как мы можем легко понять, почему для отдельных индивидов имеет смысл придерживать хорошие деньги и избавляться от плохих.
Вебер, таким образом, рассматривал эмпирические регулярности как то, что подлежит объяснению, а не как объяснение само но себе. Адекват-ное социологическое объяснение всегда должно обладать свойством исто-рической конкретности и включать в себя ссылки на цели и ориентацию действия реальных, либо "типических" индивидов. Даже если последствия этих действий окажутся непреднамеренными, как в случае протестантской геологии и "духа" капитализма, эти последствия не имели бы места, если бы индивидуальные деятели не поступали определенным образом, руко-водствуясь определенными мотивами.
Законы и объяснения с точки зрения современной методологической ортодоксии
Сопоставляя взгляды "отцов-основателей" социологии со спорами о законах и объяснениях, происходившими в середине XX в., нельзя не за-метить куда большую ясность и детальную проработку собственно фило-софских концепций во втором случае. Можно доказать, однако, что это развитие не просто шло по ложному следу с точки зрения философии, по и оказало особенно пагубное влияние на социальные пауки. В этом пара-графе я попытаюсь высвободить то, что я считаю собственно основным диспутом, из пут позитивистских предположений, в которых он до сих пор формулировался. Как я намереваюсь доказать далее, произошедшая замена позитивизма на реалистскую философию науки привела к пере-формулировке диспута, но не к его разрешению.
Пока вернемся, однако, в 1950-е и 1960-е гг , когда мало что могло составить альтернативу позитивистской философии пауки, но крайней мере, в англоязычных странах. Корни позитивистской философии науки восходили к логическому эмпиризму Венского кружка 1920-х гг. Как ясно уже из самого термина, последний стал плодом интеллектуального союза между эмпиризмом Юма и Маха9 и современной математической логики Фреге, Уайтхеда и Рассела. Научная теория рассматривалась в математических терминах, как интерпретация, или содержательная "начинка", совокупно-сти формальных отношений между переменными. Как и контовский позитивизм, логический эмпиризм полагал, что науки формируют или стремят-ся образовать в будущем единую, гармоничную систему. Решающее различие состояло в том, что логические позитивисты были, как известно, редукционистами. Они были убеждены в том, что и язык, и, в конечном счете, законы всех других наук в пределе могут быть сведены к языку физики. И как бы они не представляли себе конкретное воплощение этой программы, ясно, что физика была наукой, больше всего подходившей к венской моде-ли математизированной теории.
В результате возникла довольно любопытная ситуация, когда учеб-ники по философии социальных наук изобиловали примерами, взятыми из физики для того, чтобы проиллюстрировать, что же такое теории, за-коны, объяснения и т.н. В заключительных главах таких книжек можно было найти совокупность апологетических замечаний, касающихся недо-статочного уровня развития общественных наук, а также некоторые реко-мендации для увеличения степени строгости и точности последних. Про-блема состояла в том, что социальные науки оказались внутри какого-то замкнутого круга. Их теории, законы и объяснения были неудовлетвори-тельны, так как используемые понятия были недостаточно точно опреде-лены. Но приблизительный характер понятий, в свою очередь, был свя-зан с отсутствием устоявшихся теорий. Ортодоксальная позиция по проблеме законов и объяснений, таким образом, была одной из тех орто-доксий, чья действенность обратно пропорциональна получаемой ими доле критического анализа. Общественные науки, как и все прочие на-уки. должны ориентироваться на поиск объяснений, а объяснения должны включать в себя охватывающие законы. Такова была идеология, оправдывавшая практику, которая па деле состояла преимущественно в кол-лекционировании эмпирических результатов. Все соглашались с тем, что результаты должны допускать обобщение, но это требование часто вос-принималось как сугубо техническое и сводилось к специальным про-блемам получения репрезентативной выборки и измерения статистической значимости полученных результатов. Заглянув в один из классичес-ких текстов этой традиции - "Поведение человека: опись основных результатов"10 , поражаешься, во-первых, крайней банальности большинства из 1045 "результатов" и, во-вторых, упорному нежеланию авторов серьезно обсудить статус этих "результатов". "На языке наук о поведении то, что мы здесь называем результатами, может также именоваться пропозициями, обоб-щениями, законами или принципами"11. Конечно, авторы стремились преж-де всего нс к систематизации социальных наук, а к энциклопедическому представлению достигнутых этими науками результатов, но их данные впол-не очевидно являют собой продукт того, что Ч. Райт Милле назвал "абст-рактным эмпиризмом". Все это вело к тому, что статус теорий в соци-альных науках оставался радикально неясным. Теории, как мы видели, должны были состоять из общих законов; они также должны были обла-дать свойством проверяемости - либо в терминах исходной позитивистской теории верификации-подтверждения, либо в согласии с влиятельной попперовской переформулировкой, требующей, чтобы научная теория могла быть в принципе фальсифицирована, опровергнута с помощью эмпирических до-казательств. Эти два требования было трудно примирить. Довольно легко свести утверждения теории к упрощенной форме, допускающей проверку, но это не позволяло получить сколь-нибудь интересные общие законы. И наоборот: очень общие теории, подобные тем, которые были разработаны Т.Парсонсом, или, наконец, классические теории Маркса, Вебера или Дюр-кгейма не поддавались прямой проверке. В действительности здесь требо-валось более изощренное понимание статуса теории, которое возникло, по моему убеждению, лишь в 1970-е годы. До этого времени то обстоятель-ство, что теории вообще существуют, было лишь своеобразным талисманом, наглядно гарантировавшим возможность генерализации и, с учетом господ-ства ортодоксальной доктрины закона-объяснения, значимость получаемых эмпирических результатов.
Обратившись к работам самых рефлективных представителей описы-ваемой традиции, мы обнаружим ее различные модификации, в которых предпринимались попытки уменьшить дистанцию между методологичес-кой ортодоксией и тем, что действительно происходило в общественных науках. Роберт Браун12 , например, сохраняя привязанность к концепции охватывающего закона, отмечал, что социологи посвящают большую часть времени поиску открытий, а не поиску объяснений, а также, что изрядная часть предлагаемых ими объяснений не соответствует, по вполне основа-тельным причинам, той строгой форме, которая предполагается доктриной "охватывающего закона". Генетические объяснения, не опираясь на сколь-нибудь явные отсылки к законам, скорее стремятся показать, как нечто произошло, используя форму исторического повествования (нарратива), который рассказывает, каким образом все случилось. Объяснения, в кото-рых содержаться ссылки на намерения, диспозиции и мотивы деятелей, также не всегда опираются на законоподобные обобщения. Если после-дние и используются для объяснения, то объяснения здесь сводятся к тривиальным утверждениям типа: если некто имеет основания поступить определенным образом и при этом обладает намерением или предраспо-ложением сделать это, существует достаточная вероятность того, что он или она попытается сделать это. Сие утверждение невозможно анализи-ровать в качестве причинной взаимосвязи, принимая во внимание, что для ортодоксальной доктрины причинные взаимосвязи могут существовать лишь между логически независимыми событиями, но все же оно годится на роль объяснения.
Одна из модификаций ортодоксальной позиции заслуживает особого внимания. В своей классической форме она была выдвинута социологом Дж.Хомансом, а ее самым выдающимся защитником в настоящее время является У.Рансимен. Идея заключается в перекладывании ответственнос-ти с социологии на психологию, основанием для чего является утвержде-ние, что последняя дисциплина служит источником законоподобных обоб-щений, которые, в терминологии Рансимена, "потребляются" социологией. Основанное на здравом смысле понимание человеческого поведения, фор-мализуемое в утверждениях поведенческой психологии, снабжает все про-чие социальные науки необходимыми объяснительными пропозициями. Мне эта позиция представляется совершенно неудовлетворительной, так как она основана на преувеличении научного статуса и диапазона применения психологических обобщений. Макс Вебер был, конечно, прав, настаивая на том, что объяснения рационального действия не несут в себе ничего специфически психологического. Впрочем, методологический индивидуа-лизм Вебера и его устойчивое убеждение в том, что социологические объяс-нения должны в конечном счете формулироваться в терминах типичных паттернов индивидуального действия, по меньшей мере, настолько же спор-ны и, на мой взгляд, ошибочны.
Против ортодоксии
Критические атаки на ортодоксальную позицию могут быть разбиты, очень огрубленно, на четыре типа. Первые три типа критики, которые я буду именовать идиографическим, герменевтическим и рационалистским, отрицают обоснованность этой позиции применительно к социологии, тог-да как четвертый тип - реалистский - утверждает, что ортодоксальная пози-ция неверна по отношению к науке как целому. Таким образом, реализм позволяет переформулировать исходный диспут между ортодоксальной док-триной и ее критиками.
Суть идиографической критики уже обсуждалась применительно к Риккерту. Она сводится к тому, что "науки о культуре", в риккертовской терминологии, занимаются не поиском общих законов, а объяснением ин-дивидуальных явлений. Риккерт подчеркивал также, что понятия "науки о культуре" и ее противоположности - "генерализующего подхода" есте-ствознания, следует рассматривать как идеально-типические, тогда как реальное исследование всегда включает в себя оба подхода, смешанные в некоторой пропорции. Легко показать, например, что объяснение индиви-дуального события, скажем, русской революции, неизбежно будет вклю-чать в себя и ее соотнесение с другими революциями, и обсуждение общих тенденций социальных процессов, проявляющихся в периоды революци-онных изменений и за пределами таких периодов. Соотнесение с другими революциями задано уже самим применением общего термина "револю-ция" к описанию определенных событий.
Невзирая на вышеприведенные соображения, а также на то обстоя-тельство, что мало кто из социологов явно принял риккертовский подход (если таковые вообще существуют), можно, как мне кажется, показать, что некая существенная часть социологии действительно занимается ин-дивидуальными случаями. Описание и объяснение таких случаев рассмат-ривается как обладающее самостоятельной ценностью, совершенно отлич-ной от ценности одного научного эксперимента среди других экспериментов. Сравнение и обобщение могут быть значимы, но они возникают из детального понимания отдельных социальных явлений. Эта позиция не содержит в себе прямых критических аргументов, опровергающих ортодоксальную доктрину закона-объяснения, но она несколько отодвигает пос-леднюю на задний план.
Конечно, в антропологии индивидуальное этнографическое исследо-вание всегда играло решающую роль. В социологии, однако, дело обстоит намного сложнее. Американские социологи первой половины нашего века немало говорили о "методе исследования случая" как об одном методе среди многих. Но за последние двадцать или чуть более лет произошла, как мне кажется, существенная перемена, выразившаяся различным обра-зом в возрождении исторической и сравнительной социологии, а также в возникновении "феноменологической" социологии. Лучше всего это иллю-стрируют изменения во взгляде на социологическую классику. Тогда как Парсонс в "Структуре социального действия" (1968) всячески подчерки-вал конвергенцию "классиков" в направлении общей теории действия, ко-торую предстояло формализовать (и даже, возможно, проверить), совре-менные социологи , как мне кажется, скорее смотрят на теории Вебера и других не столько как на предгорья, отправляясь от которых современная научная социология достигнет великих вершин знания, сколько как на попытки, более или менее успешные, создать теории в том же жанре, в каком могли бы их создавать мы сами. К примеру, веберовские идеальные типы раньше рассматривались как предварительный набросок к реальной социологической работе по конструированию шкал, позволяющих изме-рять переменные; сейчас же они в большей мере воспринимаются так, как воспринимал их сам Вебер: в качестве вспомогательных средств для кате-горизации конкретных явлений. При этом подразумевается, что такая ка-тегоризация нередко является максимумом того, что мы можем достичь в социологическом теоретизировании. Идиографическая критика находится в близком сродстве со второй альтернативой, которую я здесь обозначаю как герменевтическую, или интерпретативную. Здесь мы вновь имеем дело с давней антипозитивистс-кой традицией, подчеркивающей необходимость рассматривать социальные явления с точки зрения участвующих в них людей. Детальное изучение "жизненного мира" действующего по меньшей мере столь же важно, как и поиск закопоподобных регулярностей, а для самых радикальных крити-ков первое вообще является заменой второго. Среди первых, то есть не столь радикальных герменевтических критиков, мы находим Альфреда Шюца, который выражал обеспокоенность слишком быстрым переходом Вебера от субъективности действующих к своим собственным идеаль-ным типам и подчеркивал, что обобщенные утверждения, скажем, нео-классической экономики или социологической теории Парсонса должны соотноситься с конкретным мировосприятием людей, которые непосред-ственно вовлечены в описываемые этими теориями социальные отноше-ния. Во втором, более радикальном, лагере самой заметной фигурой был Питер Уинч, заявивший, что каузальные обобщения по сути иррелевантны действительной цели социологического исследования, которая состоит в том, чтобы понять смысл происходящего "изнутри", с точки зрения участ-ника. Лишь постольку, поскольку мы смогли так понять какую-то "форму жизни" , мы объяснили ее в том единственном смысле, в каком вообще возможно говорить об объяснении. И если программа, выдвинутая Уинчем, предполагает, что эти жизненные формы каким-то образом изолиро-ваны друг от друга, она может быть дополнена защищаемой Х.Г.Гадамером концепцией "слияния горизонтов", присущих различным перспективам, так что они приобретают некую соотнесенность друг с другом13 , однако при этом не предполагается никакой возможности существования чего-то похожего на внешнюю перспективу, с точки зрения которой они подводят-ся под некую совокупность общих объясняющих законов.
Здесь у нас нет необходимости вдаваться в детали этой герменевтичес-кой традиции. Следует заметить, однако, что для Уинча особое значение приобретает идея членов общества, следующих правилам. Эти правила, предписываемые обществом и приобретающие интеллигибельность внутри свойственной этому обществу системы верований, составляют часть жиз-ненного мира действующих; они предписывают, как поступать правильно и как - неправильно. Именно эти правила дают в руки социологу искомые регулярности, которые он тщетно пытался обнаружить на уровне эмпири-ческих генерализаций, основанных на внешнем наблюдении. Простой при-мер: чтобы понять движение транспорта на перекрестке, нужно уяс-нить себе совокупность разделяемых водителями правил, состоящих из формальных систем приоритетов, а также неявных представлений во-дителей о том, что такое безопасная езда. Конечно, правила могут нару-шаться, но в той мере, в которой они оказывают существенное влияние на поведение, последнее может быть понято лишь в соотнесении с ними.
По этому поводу нередко можно было услышать возражения, сводив-шиеся к тому, что Уинч придает понятию следования правилам больший вес, чем оно в принципе способно выдержать. Каков, вопрошает А.Макинтайр, правильный способ прогуливаться или закуривать сигарету? Но, как ad nauseam14 показывает нам этнометодология, действительно можно иден-тифицировать правила, руководящие большей частью повседневной ак-тин и ост и. Более серьезным, на мой взгляд, является возражение, касающе-еся неспособности уинчевской программы объяснить нам, почему общество обладает той системой верований и, следовательно, правилами, которыми оно действительно обладает. Правила, которым следует священник, слу-жащий обедню, объясняются римско-католической верой, но это не объяс-няет, почему некоторые общества, или некоторых индивидов внутри дан-ного общества, больше привлекает данная система верований, а не какая-то другая. Конечно, мы можем преуспеть в идентификации системы верова-ний высшего порядка, делающей католицизм более заслуживающим дове-рия, чем протестантизм или атеизм, но каковы бы ни были достоинства такого объяснения, ясно, что понятие следования правилам едва ли будет играть в нем большую роль.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
