157653 (767418), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Целесообразно присмотреться к феномену «умной речи» как формы социальной репрезентации, имеющей, как кажется, непосредственное отношение к языку социальных наук. «Заумь была всегда, но только в наше время она стала литературным фактом», — писал в 20-е годы Ю.Н. Тынянов [8] . «Умная речь» отличается от массовой словесности специфическими речевыми действиями, связанными с аргументацией, рассуждением, убеждением и обращением к «общественному», одновременно оставаясь сегментом массовой речи. Однако во всех случаях работает убеждающая речь [9] , которая и создает публичное знание. В этом отношении «умная речь» подобна произведению, где можно установить интертекстуальные связи — апелляцию к другим текстам, продиктованных не столько стремлением к доказательности и информативности, сколько любознательностью и тягой к новому. Эта тяга действительно обновляет текст, нарушая границы между «ценностно значимым» и «профанным» (Б. Гройс), но одновременно несет в себе угрозу норме и «вкусу». Так или иначе, «умная речь» не всегда означает умную речь, но всегда содержит апелляцию к некоторой публичному «библиотеке»: газете, авторитетному мнению, художественной литературе, жизненному опыту, и, непременно к философии как наиболее удобной интеллектуальной среде. В некотором смысле «умная речь» представляет собой бытование пайдейи в публичном речевом пространстве и основана на необходимости обосновывать действие идеальными планами, легитимациями и консенсусом. «Умная речь» бытует как раз не в «умных местах» (например, научных лабораториях или высоких кабинетах), а в маргинальных зонах — там, где возникает массовость коммуникации. Не исключено, что «социально-научная» речь в большей степени подчинена «умной», чем научной речи. Транспозиция тематики и стилистики «низких» пластов речи в «высокие» пласты возможна только при условии существования «лифтов» или «переходов», обеспечивающих доступность тем и выражающих их языковых средств. Систему таких мостов предоставляет «массовая словесность», в которую погружены социальные науки.

В середине 1990-х годов сформировался рынок научной и учебной литературы, освоение которого зависит прежде всего от индивидуальной активности автора, а не его позиции в академической иерархии. Разумеется, «влиятельная» персоналия имеет больше возможностей для продвижения на рынке публикаций, но и в этом случае она должна мобилизовать ресурсы. Частотный анализ персоналий по социальным наукам в начале 1990-х годов слишком трудоемок и «длинные» сравнения нам недоступны. Однако сопоставление данных 1997 и 2000 гг. позволяет установить «публикационную устойчивость» списков (табл. 1). Однако предположение о зависимости или независимости публикационной активности авторов от их статусов в академическом сообществе не может быть проверено. Кажется, Питирим Сорокин попал в «Top10» случайно, вследствие тщательной библиографической росписи нескольких сборников статей, посвященных юбилею великого российского социолога. В 2000 году наметилась интересная тенденция к уплотнению списка, возможно, связанная с резким повышением производительности письма и объема выпуска авторами-рекордсменами.

Если считать полноту комплектования и систематизации библиографических баз данных удовлетворительной, то в 2000 году можно наблюдать тенденцию к «уплотнению» состава массового чтения по социальным наукам: первые десять «звезд» российской социологии занимают уже 3,34% в авторском корпусе, тогда как три года назад их удельный вес составлял 1,9%. Впрочем, этот вывод ненадежен, поскольку по непонятным причинам объем общего массива «социологических» публикаций 2000 г. в базе данных меньше, чем объем массива 1997 г.

Тексты повышенной значимости, способствующие сплочению общества, требуют особой техники чтения и интерпретации — они подлежат частому и точному повторению. В традиционных обществах это преимущественно тексты сакрального характера, а в современных обществах такие тексты связаны с производством идеологий. Конституирование социального дискурса как системы канонических образцов письменной речи, присущих имперской форме социальной солидарности [10] , отчетливо проявилось в конце 1920-х и завершилось кодификацией советского марксизма в конце 1930-х годов. Общей смысловой доминантой организации советского социального дискурса было различение «высокого» и «низкого», различения, которому соответствовали наряду с поэзией и крупной прозой второстепенные, не притязающие на литературность жанры, скажем, переводы, комментарии, газетная журналистика. Статусная стратификация культурной элиты находит выражение в иерархии «звезд», привилегиях в нормах потребления, которые делают жизнь философов и поэтов сравнительно благополучной, но, кажется, главное предназначение социальных наук заключается в воспроизводстве института «вдохновенного авторства», обращенного к городу и миру. Как и во времена стоиков, российский философ должен был быть знатоком всего на свете, в том числе поэтом. Это означает, что процесс профессионализации социальной науки еще не принял ясных очертаний.

Батыгин Геннадий Семенович — доктор философских наук, профессор, завсектором социологии знания Института социологии РАН. Руководитель исследовательского проекта «История и современные тенденции развития российской социологии: профессиональное сообщество социологов и тематическая программа науки», Российский гуманитарный научный фонд (грант № 00-03-00326а).

Список литературы

[1] Ленский Б. Российское книгоиздание на рубеже веков // Книжное обозрение. 2001. 3 сентября. Данные 2000 г. основаны на перерасчетах сведений, содержащихся в Государственных библиографических указателях «Книжная летопись» и «Летопись журнальных статей».

[2] Данные установлены путем пересчета сведений, опубликованных в текущих выпусках ГБУ «Книжная летопись» за 2000 г.

[3] Печать Российской Федерации в 1999 году: Статистический сборник / Российская книжная палата; Под ред. Г.И. Матрехина. М., 2000. С. 26, 44, 38.

[4] Печать Российской Федерации в 1999 году: Статистический сборник / Российская книжная палата; Под ред. Г.И. Матрехина. М., 2000. С. 91, 92.

[5] Гудков Л.Д., Дубин Б.В. Раздвоение ножа или диалектика желания // Новое литературное обозрение. 2001. № 49.

[6] Гройс Б. Новости с теоретического фронта // Новое литературное обозрение. 1997. Т. 23. С. 51-53.

[7] Романенко А.П. Советская философия языка: Е.Д. Поливанов — Н.Я. Марр // Вопросы языкознания. 2001. № 2. С. 116.

[8] Тынянов Ю.Н. Литературный факт // Тынянов Ю.Н. Поэтика, история литературы, кино / Отв. ред. В.А. Каверин, А.С. Мясников. М.: Наука, 1977. С. 257.

[9] Хазагеров Г.Г. *Система убеждающей речи как гомеостаз: ораторика, гомилетика, дидактика, символика // Социологический журнад. 2001. № 3.

[10] Л.Э. Найдич связывает зачитывание письменного текста без всяких отклонений от написанного с типическим дискурсом тоталитарного общества. Наоборот, периоды институциональных изменений создают стиль свободного непринужденного размышления, безыскусной, честной коммуникации с выраженным пренебрежением к официальной норме — лексической, фонетической, грамматической. Письменная речь воспринималась в 1970-годы как официозная и лживая. См.: Найдич Л.Э. След на песке: Заметки о русском языковом узусе. СПб.: 1995. С. 107, 108.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://sociologia.iatp.by

Характеристики

Список файлов статьи